Житие Досточтимой рабы Божией Марии Раджи с острова Хиос, из Третьего ордена Св. Доминика

В столь святой и созерцательной Религии, являющейся зерцалом всяческой благости, она одна пребывала бы сонной и нерадивой, никогда не пробуждаясь и не познавая своего призвания. И среди этого она дивилась долготерпению Божию, что Он так терпит её и не обращает в ничто, чем она воистину была. И так, умерщвлённая для самой себя, она стыдилась, когда общалась с другими или находилась в общественных местах, занимать первые места или превосходить кого-либо. И потому, как недостойная того света, которым пользуется всякий, редко поднимала глаза к небу. Она повергалась ниц у ног священников и особ духовных, испрашивая их благословения; и когда они затем выходили из комнаты, она, бросившись на землю, целовала следы их ног и не без великого изумления дивилась, как Бог являет ей такую благодать, что слуги Божии не избегают и не гнушаются её ради её грехов, но приходят даже в её комнату, чтобы навестить её.

В церквах, отделившись от других женщин, она укрывалась в местах самого низкого или весьма малого почтения. Она была столь скупа в слове, что скорее не давала его, нежели давала; а когда и давала, то подавала его с такою сдержанностью, что казалось, скорее принимает его, нежели даёт, объявляя себя невеждой и уступая рассуждение о вере и наставления другим. Это явственно обнаружилось в одном священнике, который спросил её, что ему должно делать, чтобы спастись. Она не захотела тотчас ответить ему, говоря, что более нуждается в подобных вопросах, нежели предписывает их другим. И хотя он много раз настоятельно просил, он никогда не смог добиться от неё этого, пока не приказал ей духовник.

Тот священник долгое время пребывал в состоянии, не исповедуясь и не принося покаяния. Тогда она уступила его желанию — обличила его, призвав осознать свой грех и встать на путь истины и подлинного света спасения.

Не иначе случилось и с одной знатной госпожой, чей проступок был открыт сестре Марии с повелением обличить её. Но Мария, как грешница, попыталась уклониться от этого поручения, однако ей было сказано, что она непременно, безотлагательно должна это сделать. Тогда, чтобы лучше устроить это дело, она посоветовалась с духовником, и тот повелел ей повиноваться. И вот, придя в Минерву, она предстала перед той особой и, отозвав её в сторону, чтобы никто другой не слышал, открыла её прегрешение, ободрила её и от имени Бога приказала исповедаться и принести покаяние.

При этих словах та особа вышла из себя и, исполнившись страха, наклонилась, чтобы поцеловать ей руку; но та отстранилась, сказав, что это неприлично, ибо она гораздо более осквернена грехами, нежели та; и так, бросившись ей в ноги, та поцеловала их.

Подобное случалось не только с этими, но и со многими другими людьми, а в особенности с духовником, которому Мария рассказала всё, что она совершила в своей жизни.

Столь много ценила она то смиренное состояние, в котором застаёт человека Бог и без которого никакое основание добродетели не бывает прочным; и, будучи низвергнута к вещам ничтожнейшим, но вознесённая к высочайшим высотам и прилепившись к вещам сверхъестественным, она поднялась до такого достоинства, что удостоилась видеть тайны и сокровенное других людей, а затем теми людьми с помощью кротких наставлений приводить их на путь спасения.

Не считаю я возможным умолчать о том, что случилось с синьорой Баттиной Джустинианой. Когда я был ещё ребёнком, она была уже очень стара — более девяноста лет от роду, — но сохраняла ясный ум и была весьма бодра. Часто навещая нас, она рассказывала о событиях на родине, и особенно о том, что произошло, когда турки завладели Хиосом, ибо она сама была при этом. Так вот, эта синьора, почтенная из-за своего преклонного возраста и жизни в высочайшей невинности, удивительная по чистоте нравов и вся устремлённая к духовному, была однажды приглашена синьорой Теодорой. Когда уже накрывали на стол и она хотела сесть, она спросила о сестре Марии: где же она? Ей ответили, что та будет есть позже, вместе с другими. «Этого я не допущу», — сказала синьора с особым чувством. «Сестра Мария родилась на Хиосе, от отца и матери благороднейших и богатейших, хотя из-за несчастий, причинённых этому городу неверными, её имение и пришло в упадок.

Однако это не помешало тому, чтобы в Мессине её не окружали величайшим почтением — тем почтением, какого она заслуживала. «Я никогда не допущу, — сказала синьора, — чтобы за одним столом с другими ела та, кого я почитаю наравне с самой собой». Тотчас же по велению господ её пригласили к столу. Она отказалась от этой чести, говоря, что недостойна трапезы своей госпожи, что для неё слишком великая честь сидеть вместе со слугами, как это было в прежние годы. Но в конце концов ей пришлось повиноваться. И с того дня, с того самого часа, она всегда садилась за стол вместе с синьорой Теодорой — до тех пор, пока, изнурённая недугами и болями, не была вынуждена оставаться одна в своей комнате.

Из этого смирения рождалось слепое послушание высшим начальникам и исповедникам, от советов которых она никогда не отступала, и даже не дерзала или не осмеливалась сделать что-либо, прежде не обсудив того с ними. И это она могла делать со всяким основанием, ибо избрала руководителями своей совести людей не обыкновенных, но как по благочестию, так и по учености весьма выдающихся, которые заслуживают быть допущенными в любое место.

Первым, с самого её прибытия в Рим, был Паоло ди Кастельнуово, который затем стал регентом училища в Перудже; вторым — братом Арканджело Миланезио да Прато, который, позже приняв облачение отшельников-еремитанов, приобрёл имя святого человека; третьим — брат Инноченцио да Соца, бывший тогда магистром новициев, а затем пенитенциарием Санта-Мария-Маджоре и викарием Коллегии отцов-пенитенциариев; четвёртым — брат Тимоттео да Бризигелла, магистр и чтец Священной Теологии, который затем стал генеральным викарием и советником эрцгерцога Австрийского; пятым — брат Микеле Лоди, который преподавал теологию в том же Коллегии пенитенциариев; шестым — братом Пьетро Джованни Сарагосский, также магистр Священной Теологии.

Столь великим личностям она так подчинила свою волю, что никогда без предварительного совета с ними или без получения от них должного разрешения не делала ничего; и не предпринимала никакого духовного упражнения без их соизволения, и почитала их повеления и предостережения как слова Божии.

Таким образом, сверх обычных трёх дней, на которые у неё было разрешение, она не подвергала себя бичеванию даже по тайной или явной необходимости, не посоветовавшись прежде.

И если в другие дни недели, помимо предназначенных, она хотела причаститься, она советовалась с духовником. И когда по воле духовника ей иной раз ради большего послушания бывало отказано, она тотчас же прибавляла: «Благословенно да будет святое имя Господне.

Даже те вещи, которые Бог открывал ей, она целиком пересказывала своему духовному отцу и советовалась с ним, испрашивая его мнения, дабы не впасть в обман. Добавляя при этом, что рассказывает это, чтобы уразуметь истину и быть направляемой, как невежда, в том, что надлежит ей делать, дабы устроить это во спасение души, и чтобы враг-обольститель не мог насмехаться над её поступками. А когда кто-либо сообщал ей нечто, что причиняло ей досаду или смятение ума, то, поделившись с духовником, она успокаивалась. Подобным же образом она ничего не предпринимала в отношении постов, иных действий и благочестивых упражнений без совета с ним. А когда случилось так, что один клирик захотел изгнать из неё беса, как из одержимой, она, нисколько не изменившись в своём намерении, прибегла к своему духовнику, который утешил её и сделал так, что тот клирик более никогда не осмелился говорить с ней.

Так, когда один монах предложил ей маленькое изображение святой Екатерины Сиенской, чтобы она поместила его на свой алтарь, она, не посоветовавшись прежде с духовником и не испросив дозволения, ничего не захотела делать, хотя её очень о том просили. Таким же образом она вела себя и в постах, которые, хотя и были суровейшими и достаточными, чтобы измождать и повергнуть на землю почти любое тело, даже крепкое, не то что её, весьма слабое и немощнейшее, — тем не менее она не осмеливалась предпринимать что-либо, даже самое малое, без согласия духовника.

Прежде чем принять какую-либо пищу, она обыкновенно целый час проводила в молитве и читала заупокойную службу. Лишь после этого она вкушала то, что подавали ей слуги — и это действительно можно назвать лишь «вкушением», ибо ела она крайне скудно. Синьор Джованни Баттиста Марини постоянно, с изумлением, говорил и духовнику, и другим: «Не могу постичь, как можно жить, не давая телу необходимого пропитания. А та малость, которую она принимает, — одни травы да бобовые, да и те сырые и сухие, вовсе лишённые питательности». Так жалко поддерживала она свою жизнь. Мяса же или яиц она никогда не желала и знать, если только тому не было крайней необходимости, или опасной болезни, или если это не предписывалось ей под обетом послушания. Напротив, она тем охотнее принимала ту пищу, которая по небрежности слуг бывала плохо сварена, ещё хуже приготовлена, а часто и просто протухла. Ибо тогда она радовалась: то, что могло бы усладить тело или доставить ему облегчение, вызывало в ней лишь отвращение, и в этом она находила своё удовольствие.

Когда её мучила жажда, она наполняла водой стеклянный сосуд, ставила его перед собой и говорила: «Надобно, о Мария, сколь дорога тебе любовь Божия, чтобы ты три часа воздерживалась от питья». И когда эти часы проходили, она назначала себе новый срок — ещё три часа, и таким образом обманывала себя и проводила весь тот день без воды. Наконец, ничуть не увлажнив горла, она убирала сосуд, говоря себе, что однажды надлежит потерпеть ту жажду, которую терпел её Жених на Кресте. И не было опасности ни из-за какого, сколь бы великим ни был, строгости возникающей от Церкви и от частных лиц Ордена.

По пятницам Великого поста она питалась лишь хлебом и водой. Два или три дня в неделю она омывала и отирала священные сосуды, соприкасаясь с самим Пресвятым Таинством Евхаристии. Во время своей последней болезни она часто сетовала и жаловалась, что вынуждена питаться мясом; но, поскольку Господу было угодно продлить её дни, она дала обет впредь не вкушать ничего, кроме бобовых и трав, и то в самом малом количестве.

Пусть же никто не удивляется тому, что за этой скудной трапезой часто присутствовали два святых из Ордена и являлись во главе стола, — их она видела и созерцала собственными глазами, воочию, к великому своему смирению.

Одним из тех обстоятельств, которые более всего огорчали её и заставляли нередко разражаться горькими слезами, было то, что она была принуждена сочетаться браком, лишившись девства, которое она решила сохранить для Бога. Но она восполнила это своим долгим целомудрием и воздержанием; и не меньшее значение имело то, что она сохранилась непорочной и неосквернённой до самого того времени, когда она жила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фра (итал. fra) — сокращение от frate (брат). Это обращение или титул, который ставится перед именем монаха нищенствующего ордена (доминиканцев, францисканцев, кармелитов, августинцев и др.) Со временем в русском языке закрепилась традиция переводить fra как «отец» (реже «брат»), когда речь идёт о католических монахах. Однако в оригинальных текстах XVII века fra означает именно «брат по ордену», подчёркивая равенство и братство среди монахов.

2

Эгейское море

3

В то время (XVI век) султан Османской империи. Вероятно, речь идёт о взятии Хиоса османами, которое произошло в 1566 году (при Сулеймане Великолепном или сразу после него), хотя остров находился под генуэзским контролем с перерывами.

4

остров Крит

5

Султана Сулеймана Великолепного