Полная версия
Разлом Небес
— «Оно… как продолжение меня. Видишь?» — Он сделал лёгкий укол в воздух. — «Держу врага на расстоянии, но чувствую каждый удар, как удар сердца.»
— «А если бы тебе дали меч?»
— «Я и с мечом справлюсь — но меч для тех, кто любит рубить с плеча. А я…» — он поймал её взгляд, — «…предпочитаю видеть, куда направлен конец.»
Она рассмеялась, и Кайл почувствовал, как что-то в его груди расправляет крылья. Даже без магии, даже в этом чужом мире, её смех был самым сильным заклинанием.
Лира подбросила ветку в костёр, наблюдая, как искры взмывают к звёздам. Ее лицо получило оттенок печали.
— «Я слышала, что Создатель посылает Чёрнокрылых на самые жёсткие задачи,» — начала она, не глядя на Кайла. — «Что вы можете убить даже детей. Это правда?»
Кайл отломил кусок коры, бросил в огонь. Его лицо оставалось спокойным, будто она спросила о погоде.
— «Мы рождаемся с оружием в руках,» — сказал он ровно. — «Когда я впервые открыл глаза, в ладони уже было копьё. Вокруг лежали тела таких же, как я. А в метре от меня…» — он сделал паузу, вспоминая, — «…другой Чёрнокрылый вытаскивал меч из груди новорождённого ангела. Я понял: убью первым или умру.»
Лира сглотнула, но не отводила взгляда. Кайл продолжил, будто рассказывал старую сказку:
— «Многие не проходят это испытание. Но те, кто выживает, надеются быть призванными в Армию Создателя…» — он разжал ладонь, — «\…как все Ангелы третьего круга рая. Меня Создатель не призывал. Я даже не знаю, когда он последний раз кого-то призывал. Но если бы он меня призвал, я бы выполнил любой приказ.»
Он снова сжал ладонь в кулак, глядя на пламя. Лира ждала, затаив дыхание.
Она потянулась, коснувшись его руки. Её пальцы были тёплыми, вопреки ночному холоду.
— «А теперь?» — спросила она тише шелеста листьев.
Кайл повернулся к ней и засмеялся громко.
— «Здесь он меня не призовет. Он всегда пополняет ряды из Ангелов третьего круга рая. Теперь у меня есть ты, и я больше не хочу ничего» — сказал он просто с улыбкой.
Дом без железа
Прошло несколько недель, и вместо шалаша выросла круглая хижина из переплетённых ветвей, обмазанных глиной. Двери были из шкур животных. Не убитых — найденных в лесу, сброшенных змеями или умерших от старости. Кайл, стоя на самодельных лесах из лиан, укреплял крышу тростником, сплетённым в плотные маты. Его инструменты лежали внизу: каменный топор с рукоятью, обмотанной волокнами крапивы, скребок из обсидиана, найденного у подножия вулканического утёса, и костяной клин, выточенный из оленьего рога, который волки притащили к порогу как дар.
Лира, сидя у костра, скручивала верёвки из шерсти, оставленной оленями на колючих кустах. Её пальцы двигались быстро, словно ткали не нити, а заклинание. Рядом лежала груда странных находок:
* Чаша из тыквы, выдолбленная каменным резцом;
* Корзины из ивовых прутьев;
* Глиняные таблички с отпечатками их ладоней — карта нового мира.
Чтобы поймать рыбу, Кайл построил каменные лабиринты в ручье — рыба заплывает сама.
Они ели уху из рыбы, пойманной в каменный горшок — вода закипала от раскалённых камней, брошенных в воду. Лира вдруг замерла, услышав шорох. Из-за деревьев выглянул ребёнок, закутанный в шкуру бизона.
— «Духи леса…» — прошептал мальчик, бросая к их ногам связку сушёных ягод.
Кайл поднял плоды, ощущая их шершавость.
— «Мы не духи,» — сказал он, но ребёнок уже убежал.
По утрам они ходили мыться в ближайшей реке. Лира вошла в реку, словно тень луны, скользящая по глади озера. Вода, прозрачная и холодная, обвила её лодыжки, потом колени, целуя кожу, которая даже здесь, в мире людей, отличалась идеальной красотой и чистотой. Кайл сидел на валуне, затаив дыхание, его пальцы сжимали ветку ивы — бессознательный жест воина, застигнутого врасплох красотой.
Она наклонилась, и её волосы, распущенные золотым водопадом, коснулись поверхности. Отражение разбилось на тысячи искр, но Лира, казалось, собрала их все обратно одним движением ладони, омывая лицо. Капли стекали по шее, цеплялись за ключицу, как жемчуг, прежде чем упасть в воду.
Кайл видел, как солнечные лучи пронизывают её тело сквозь кружево тумана над рекой:
* Плечи, округлые, как холмы на рассвете, вздрагивали от прикосновения ветра.
* Спина, гибкая и сильная, изгибалась, когда она поднимала руки, чтобы сплести волосы в косу. Мышцы играли под кожей, словно речные потоки подо льдом.
* Талия, узкая, как тетива лука, растворялась в воде, будто стыдясь собственной совершенной формы.
Она повернулась, и Кайл замер, увидев, как свет танцует на её груди — не вызывающе, а с невинностью утренней росы. Лира подняла горсть воды, и струйки побежали по рёбрам, очерчивая каждую линию, которую он знал наощупь, но всё равно не мог насытиться взглядом.
— «Ты умеешь молчать, как сова,» — она рассмеялась, поймав его взгляд. Голос её звенел, смешиваясь с журчанием реки.
Он не ответил. Слова застряли в горле, когда она, аркой выгнувшись назад, погрузила голову в воду. Капли сверкнули на её ресницах, когда она выпрямилась, и Кайл вдруг вспомнил, почему он готов променять весь мир на ее любовь.
— «Ты…» — он начал, но Лира подняла руку, брызнув в его сторону.
— «Не смей говорить, что я прекрасна. Ты повторяешь это каждый раз.»
Он спрыгнул с камня, сбросил шкуру и шагнул в воду. Река взбунтовалась, но Лира стояла неподвижно, как цапля, ожидая, пока волны от его шагов дойдут до неё.
— «Ты — как первый рассвет после вечной ночи,» — он обнял её за талию, чувствуя, как мурашки пробежали по её коже. — «Даже если я проживу тысячу жизней, этого не хватит, чтобы описать тебя.»
Она прижалась мокрой спиной к его груди, и Кайл почувствовал, как бьётся её сердце — ритм, который теперь заменял ему молитвы. Запах её волос, смешанный с горьковатой свежестью речного мха, сводил его с ума. Она, обернувшись, прошептала: «Ты тоже не лишён грации, бывший ангел» — перед тем как увлекла его за собой в глубину.
Они вышли на берег, когда солнце стало алым. Лира, завернувшись в шкуру, оставила за собой след капель, а Кайл шёл следом, не сводя взгляд с нее.
Недели летели, и Кайл не переставал трудиться, улучшая дом, строил новые инструменты, шкуры, одежду на зиму и другое. Дом стоял как венок из земли и дерева, вплетённый в золото осени. Стены, сплетённые из гибких ветвей и обмазанные глиной, хранили тепло последних солнечных дней. На крыше, покрытой плотным ковром из камыша и пожухлых листьев, лежал первый иней — лёгкий, как дыхание спящего зверя. Кайл, сидя на пороге, чинил плетёную ловушку для рыбы, пока Лира, окружённая подушками из мха и оленьих шкур, гладила округлившийся живот. Её пальцы выводили узоры на коже, а каждый завиток отзывался едва заметным свечением, будто ребёнок отвечал ей изнутри.
— «Ты чувствуешь?» — она взяла руку Кайла, прижала к животу. Под ладонью дрогнула волна — не удар, а скорее всплеск, как камень, брошенный в тихое озеро.
Он замер, позволив улыбке растопить серьёзность.
— «Он сильный… или она.»
— «Он,» — уточнила Лира, указывая на ветку, где пара белок достраивала гнездо в дупле. — «Земля шепчет, что дар будет мужским.»
Кайл вышел во двор, где гроздья рябины, словно рубины, висели над крыльцом. Лес, готовясь к зиме, сбрасывал листву-одеяло, чтобы укрыть корни. Он собрал опавшие листья в корзину из ивовых прутьев — они станут постелью для будущего очага.
— «Холод придёт через луну,» — сказал он, глядя на стаю журавлей, делавших последний круг над озером. — «Но дом выдержит. Стены дышат теплом земли.»
Кайл был доволен, что он успел построить стабильный дом до зимы, который смягчит сложность беременности. Их первой. Они видели, как люди рожали, но не знали, как оно произойдет у них.
За домом была вырытая кладовая в холме, полна сушёных ягод, кореньев и грибов.
Лира прислонилась к дверному косяку, её силуэт мягко светился в сумерках.
— «А что, если зима принесёт не только снег?» — она потрогала живот.
— «Принесёт жизнь,» — он обнял её, укрыв плащом из волчьей шерсти, подаренной стаей. — «Ты же видела, как сосны шепчутся о весне, ещё не сбросив шишек.»
Ночью, когда работа была сделана, они сидели у костра и беседовали.
— «Они будут другими,» — Лира положила ладонь на живот. — «Не ангелами. Не обычными людьми. Чем-то… большим.»
— «Или меньшим,» — Кайл прикрыл её руку своей. — «Но свободными.»
В то время река замедлила течение, готовясь стать ледяной дорогой. А волки принесли шкуру росомахи.
Осенние дары
Кайл стоял у края крыльца, выстругивая каменным ножом рукоять для новой корзины. Его взгляд скользнул по тропинке, где лежали дары. Группа людей, закутанных в грубые шкуры, оставила у каменного обелиска связку сушёных ягод и пучок душистых трав. Дымок от их факелов ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом прелой листвы.
— «Смотри, опять гостинцы принесли, люди такие милые» — Лира вышла из дома, поправляя плащ из лосиной шерсти на своих округлившихся бёдрах. Она подняла корзину с дарами, и солнечный луч, пробившийся сквозь жёлтые клёны, осветил её лицо — тёплое, как первый луч после грозы.
Кайл хмыкнул, продолжая работать.
— «Гостинцы? Они грязные и воняют.»
Лира рассмеялась, положив ладонь на живот, где под тканью платья уже билась жизнь.
— «Они просто не знают, как говорить с нами. Вчера старушка провела меня к поляне с морошкой — ты видел эти ягоды? Словно капли солнца в паутине!»
Он поднял голову, и забота пролетела над его лицом, как туча.
— «Ты ходила с ними?» — Кайл засмеялся легко. — «Неужели ты разучилась слушать этот мир? Он тебе сам покажет, где ягоды растут и без помощи людей.» Дальше он продолжил говорить с тревогой: — «Держись от них подальше. Ещё подхватишь от них какую-то заразу. Тебе надо быть осторожнее.»
Она села рядом, её плечо коснулось его. Даже сквозь шерсть Кайл почувствовал, как от неё исходит тепло — не магическое, а живое, человеческое.
— «Они учатся дарить,» — она взяла его руку, вложила между пальцев ягоду. — «Как мы учимся принимать. Конечно, я и сама могла найти эти ягоды, но в компании было приятнее.»
— «Не нравятся они мне»
— «они нам не мешают.» парировала Лира «Наоборот, пытаются помочь. Хотят нам понравиться, поделиться с нами. Притом они, как мы, потеряны и одни в этом мире и просто пытаются построить себе свой дом.»
Кайл хмыкнул. «Они совсем не как мы. Мы чистые, святые, созданы самим Создателем. Мы слышим и чуем этот мир. Мы отличаемся от них во всем. Даже ростом, цветом кожи, волосами, запахом. Мы на разных уровнях существуем.»
Лира улыбалась, смотря ему в лицо, и положила руку на его грудь. — «И всё же мы и они привязаны к этому миру. И дети наши родятся людьми. Их тоже будешь недолюбливать?»
«Это другое.» сказал Кайл хмуро.
Кайл посмотрел ей в глаза, которые так ярко светились голубым цветом. Он видел, как она пытается его убедить.
— «Ладно,» — он встал, взял связку сушёной рыбы. — «Но тогда отнесём им это. Чтобы тоже учились принимать.»
Лира засияла, как ребёнок, нашедший первый подснежник.
— «Значит, признаёшь — они не совсем „вонючие“?»
Он фыркнул, но уголок губ дрогнул.
— «Вонючие. Их бы приучить к чистоте. А то все хищники их чуют издалека. Только не говори, что я стал мягким.»
Уроки человечности
Лира сидела на склоне холма, наблюдая, как внизу люди копошатся у своих шалашей. Дым от костров стелился по земле, смешиваясь с утренним туманом. Она поправила самодельный пояс из сплетённых лиан, подчёркивающий её округлившийся живот, и обернулась к Кайлу. Тот стоял в тени дуба, скрестив руки, его взгляд был прикован к группе подростков, пытавшихся разжечь огонь трением.
— «Посмотри на них,» — Лира коснулась его руки. — «Они как птенцы, выпавшие из гнезда. Нужно помочь встать на крыло.»
Кайл фыркнул, отводя взгляд. Его плечи, всё ещё несущие следы былой мощи, напряглись:
— «Они воняют страхом и дымом. Даже медведь умнее — тот хотя бы шкуру чистит.»
Один из подростков, заметив их, робко помахал рукой. Лира ответила улыбкой.
— «Я видела, как ты их спас от медведя,» — она приподняла бровь, ловя его упрямый взгляд. — «Видела, как ты встал между зверем и ребёнком. Даже без копья.»
Кайл почесал своё предплечье — вспоминая тот момент.
— «Это не геройство. Воин видит угрозу — устраняет. Медведь почуял…» — он запнулся, подбирая слова, — «…что я не отступлю. Инстинкт, не более.»
Лира встала, с трудом поднимая тяжёлое тело. Её пальцы впились в его ладонь:
— «Твой инстинкт спас жизнь. Их инстинкт — выжить. Научи их, как направить это.»
Он хотел возразить, но её глаза, тёплые, как земля под первым солнцем, размягчили камень в его груди.
— «Ладно,» — Кайл вздохнул, сдаваясь. — «Но только показывать буду, как держать палку против волка. Никаких нежностей.»
Лира рассмеялась, и звук этот заставил людей обернуться.
— «Начни с огня. Видишь, как они мучаются?»
Вечером, сидя у костра:
— «Ты видел, как тот мальчишка повторил удар?» — Лира помешивала варево из кореньев.
— «Криво,» — буркнул Кайл, но в углу рта дрогнула усмешка. — «Но упорно.»
Она положила ему в миску двойную порцию:
— «Они учатся. Скоро и мы будем у них учиться.»
Он хмыкнул, «к чему могут научить нас люди?» задал он вопрос как утверждение, что ничем.
Лира вышла из хижины, оставив Кайла у потухающего костра. Его слова — «к чему могут научить нас люди?» — висели в воздухе, как дым. Она прошла к опушке, откуда был виден человеческий поселок. Вечерние огни там уже гасли, оставляя лишь слабые точки очагов.
Она села на поваленное дерево. Воздух был наполнен запахами земли, дыма и… боли. Не физической, а той, что исходила от самой жизни здесь. Ее взгляд упал на дальний шалаш, откуда доносился тихий плач. Там, утром, она видела женщину с ребенком, лицо младенца было испещрено красной сыпью, а глаза матери — темными кругами бессилия.
Лира инстинктивно протянула руку, пальцы сложились в знакомый жест Целителя, посылающий успокаивающий свет. Но ничего не произошло. Лишь легкое покалывание в кончиках пальцев, далекое эхо былой силы. Она сжала кулак, чувствуя странную тяжесть в груди — не боль, а горечь. В Раю она могла бы унять эту сыпь одним прикосновением, наполнить мать силой. Здесь она была беспомощна, как те люди, которых Кайл называл «вонючими».
«Почему?» — мысль пронеслась, острая и незнакомая. «Почему Создатель поместил нас сюда? Разве мир, рожденный из нашей любви и Яйца, должен быть местом, где дети болеют, а матери плачут от бессилия?» Она вспомнила сияющий Сад Вечной Росы, где боль была лишь воспоминанием. Здесь же боль была тканью бытия. Ее любовь к Кайлу горела ярко, но теперь в ней появилась трещинка — первая тень сомнения. Не в него, нет. А в этот мир. В его жестокую, непонятную логику. Может, Кайл прав? Может, они здесь не для того, чтобы учиться у людей, а чтобы… просто выжить? Отдельно? Она вглядывалась в темнеющий поселок, где теперь затих и детский плач, уступив место тишине, полной неотвеченных вопросов.
Прошла зима и Кайл не переставал работать над домом. Солнце висело в зените, превращая каждый камень в печь, а воздух — в дрожащее марево. Кайл, сбросив пляш из шкур, вколачивал деревянные клинья в каркас будущего дома. Каждый удар топора отдавался звонким эхом по долине, будто сама земля аплодировала его упорству.
Лира сидела в тени клёна, её пальцы автоматически плели корзину из ивовых прутьев, и рядом с ней лежал младелец Элиас и спокойна спал в корзине. Ее глаза не отрывались от мужа. Она наблюдала, как капли пота стекают по его спине, расчерчивая рельеф мышц, словно дождь по склонам гор. Его плечи, широкие как дверной косяк, вздымались с каждым взмахом, а жилы на руках пульсировали, как реки под кожей.
— «Ты сожжёшься,» — крикнула она, указывая на его обнажённые плечи, уже покрасневшие под солнцем.
Кайл обернулся, топор замер в воздухе. Грудь, с легко волосатая, вздымалась ровно, как кузнечные мехи.
— «Ангелы не горят,» — усмехнулся он, но тут же вскрикнул, уронив топор. Пчёла, привлечённая запахом пота, впилась ему в бок.
Лира рассмеялась, поднимаясь. Её тень скользнула по его телу, как прохладная повязка.
— «Бывшие ангелы,» — поправила она, вытаскивая жало. Кровь, тёплая и солёная, выступила каплей, которую она стёрла своем пальцем.
Он схватил её за запястье, внезапно серьёзный:
— «Ты всё ещё видишь его во мне? Воина с крыльями?»
Она провела ладонью по его животу, где мышцы дрогнули под прикосновением.
— «Вижу мужчину, который строит дом из щепок и упрямства.»
Кайл засмеялся, и смех этот разнесся по долине, спугнув ястреба. Он вернулся к работе, а Лира села на бревно, забыв про корзину. Когда он наклонился поднять бревно, солнечный луч скользнул по позвоночнику, выделив каждый позвонок.
— «Эй, созерцательница!» — Кайл бросил ей мокрую тряпку. — «Если не собираешься помогать, хоть шею мне протри.»
Она подошла, ощущая, как земля жжёт босые ступни. Тряпка скользнула по его загривку, смывая грязь и усталость.
— «Ты…» — она коснулась над лопаткой — «…сегодня красивее, чем в день нашей встречи.
Он повернулся, подхватил её на руки. Мышцы живота, ещё дрожащие от нагрузки, прижались к её бёдрам.
— «Только не говори, что ты заново влюбилась,» — он прижал лоб к её, оставив солёный отпечаток.
Лира засмеялась, обвив его шею руками.
К вечеру каркас дома стоял, кривой, но непоколебимый. Кайл, сидя у костра, растирал мазью из подорожника обожжённые плечи. Лира смотрела, как огонь играет на его профиле, и думала, что даже в тысяче миров не нашла бы лучшего зрелища, чем этот бывший ангел, ругающийся на занозу в пальце.
Братья у истоков реки
Прошли годы. Росли их дети. 2 брата в 2 года разницы.
* Элиас («посвящённый солнцу») — старший, с аккуратно подстриженными каштановыми волосами и спокойным, аналитическим взглядом. Его руки всегда знали, как упорядочить хаос: связать рассыпавшиеся дрова, выровнять камни у очага, найти идеальный угол для ловушки. Он был послушным и любил порядок.
* Торрин («гром») — младший, с чёрными непокорными кудрями и вечно ободранными коленями. Его смех будил эхо в горах, а упрямство могло сдвинуть валун. Он был противоположностью старшему брату.
Кайл и Лира любили обоих. Лира дарила им всю свою любовь. А Кайл был строгий, но справедливый отец. Тоже любил по-своему.
Утро в долине:
Кайл, с топором за поясом, осматривал западню на кабана, которую Торрин «улучшил» накануне, сделав ловушку опасной даже для самих братьев.
— «Кто учил тебя гнуть прутья внутрь?» — проворчал он, выправляя конструкцию.
— «Так интереснее!» — Торрин прыгнул с сосны, едва не сломав ветку. — «Если кабан умный — сам догадается обойти!»
Лира, развешивая шкуры у дома, окликнула:
— «Элиас, проверь, не сместило ли камни у запруды. Река сегодня беспокойная.»
Старший брат, уже стоявший у воды с верёвкой и мерной палкой, кивнул. Он давно заметил, как течение подмывает правый берег, и заранее укрепил его сплетёнными корнями.
Конфликт и урок:
Торрину было десять зим. Он видел, как отец тренировал Элиаса с тяжелым дубовым шестом, имитирующим копье. Движения брата были уже четкими, уверенными. «Хорошо, Элиас,» — сказал Кайл, его голос звучал… гордо? Торрин схватил другой шест, короче и тоньше, но все равно тяжелый для его рук.
— «Пап! Смотри!» — закричал он, изо всех сил пытаясь скопировать стойку отца и удар в сторону воображаемого врага. Шест дрожал, ноги заплетались. Он сделал выпад, потерял равновесие и грохнулся в грязь. Шест со звоном откатился.
Кайл обернулся. Его взгляд скользнул по растерянному Торрину, по грязи, по криво лежащему шесту. Он вздохнул, устало потер переносицу. — «Подбери. И смотри под ноги. Не берись за то, что тебе не по силам.»
— «Но я хочу… как ты!» — выдохнул Торрин, подбирая шест, лицо пылало от стыда и обиды.
— «Учись сначала ходить, прежде чем бегать,» — отрезал Кайл, уже поворачиваясь обратно к Элиасу. — «Теперь разворот и блок. Покажи еще раз.»
Торрин стоял, сжимая мокрый шест, чувствуя, как грязь затекает за пояс. Глаза Элиаса мельком встретились с его — в них не было насмешки, только спокойное превосходство. Это было хуже. Гораздо хуже. Он швырнул шест в кусты и побежал прочь, в лес. Не к реке, где было безопасно, а вглубь, туда, где водились волчата. Он нашел их логово, зарычал, как отец учил, и когда старший волчонок, любопытный, вышел навстречу, Торрин прыгнул на него. Это была дикая, грязная возня. Он получил пару царапин, но и сам вырвал клок шерсти, заставив звереныша взвизгнуть и отскочить. Он чувствовал свою силу! Дикую, необузданную! Он вернулся домой, гордый, с царапиной на щеке и горящими глазами.
Лира ахнула, увидев кровь. Кайл же, выслушав сбивчивый рассказ, лишь нахмурился: — «Безрассудство. Ты мог спровоцировать волчицу. Иди промой раны. И больше не лезь туда, где тебе не место.» Ни слова о смелости. Ни тени гордости, как для Элиаса. Только холодная оценка риска. Торрин промолчал, глотая ком обиды. «Не место…» Эти слова прожгли его глубже волчьих когтей. Значит, его место было только здесь? В тени отца и идеального брата? Он сжал кулаки, чувствуя, как дикая сила, открытая в схватке с волчонком, закипает внутри, ища выхода.
На другой день к полудню Торрин, пытаясь догнать оленя, угнал лодку и пробил дно о подводные камни. Элиас, найдя его мокрого и злого на берегу, скрестил руки:
— «Папа говорил: «Не гонись за тем, что не нужно убивать.»
— «А я не убивал! Хотел потрогать рога!» — Торрин швырнул в воду камень.
Кайл, подойдя тихо, как когда-то подкрадывался к вражеским лагерям, положил руку на плечо младшего:
— «Олень силён, потому что слушает лес. Ты — нет.»
— Торрин вздрогнул от испуга и, смотря на отца, «Но я же почти поймал его!»