Пленница генерала Тёмного флота

— Я не...

— Ты — причина. И решение. Одновременно.

Она встала.

— Я не знаю, что между вами, — сказала она. — И не хочу знать. Но корабль — моя ответственность. И если ваше... что бы это ни было... продолжит его дестабилизировать, я доложу совету.

— Какому совету?

— Командному. Генерал — не единственная власть на этом корабле. Есть люди, которые могут потребовать... решения.

Она посмотрела на меня.

— Решения, которое не понравится ни тебе, ни ему.

Она ушла.

А я осталась сидеть перед мёртвой панелью и думать о том, что «решение» в устах женщины на боевом корабле Тёмного флота звучит как приговор.

Вечером я не пошла в каюту.

Я пошла к нему.

Не через солдата. Не через запрос. Не через коммуникатор.

Просто — пошла.

По коридорам, которые уже знала наизусть. Мимо дверей, мимо постов, мимо солдат, которые провожали меня взглядами, но не останавливали. Три метра. Правило трёх метров — оно работало. Никто не приближался.

Его каюта.

Я нажала на панель.

Заперто.

Впервые — заперто.

Я стояла перед закрытой дверью.

Прижала ладонь к поверхности — холодной, гладкой, металлической. Под ней — его поле. Живое. Близкое. Неровное.

— Рейн, — сказала я.

Тихо. Зная, что он слышит. Не ушами — полем.

— Нерис сказала, что корабль нестабилен. Что контуры сбоят. Что если мы не... если это не прекратится, командный совет примет решение.

Тишина.

— Я не знаю, что это значит. Но я знаю, как это звучит.

Пауза.

— Открой дверь.

Ничего.

— Рейн.

Ничего.

Я прижала вторую ладонь к двери.

И — потянулась.

Не осторожно, как в ту ночь. Не случайно, как в энергетическом блоке.

Целенаправленно.

Мой резонанс прошёл через дверь, через стену, через поле — прямо к нему. Как рука, протянутая в темноту.

И нашла.

Он сидел на полу.

Я не видела — но чувствовала. Спиной к стене. Руки — на коленях. Голова — опущена. Поле — сжатое, болезненное, как рана, которую перетянули слишком туго.

Он не спал.

Он — держался.

Из последних сил.

Интерфейс на его теле работал на пределе — я чувствовала перегрузку, нагрев, напряжение в каждой линии. Он давил своё поле, загонял его обратно, и поле сопротивлялось, рвалось наружу, к кораблю, ко мне, и он давил сильнее, и оно сопротивлялось сильнее, и этот цикл уже вышел за пределы того, что может выдержать человеческое тело.

Даже — его тело.

— Ты убиваешь себя, — прошептала я.

Щелчок.

Дверь открылась.

Он сидел на полу.

Так, как я почувствовала — спиной к стене, руки на коленях, голова опущена. Без верхней одежды. Линии интерфейса на его теле горели — не тускло, как обычно в покое. Ярко. Болезненно. Неровно, с мерцанием, которое говорило о перегрузке лучше любых датчиков.

Пот на лбу.

Пот на шее.

Пот на груди, стекающий по линиям, которые пульсировали так, будто вот-вот прорвут кожу.

Я вошла.

Дверь закрылась.

Я не могу отпустить

Опустилась рядом с ним на пол.

Не напротив — рядом. Плечом к плечу. Близко. Так близко, что чувствовала жар его тела — чудовищный, нечеловеческий, как если бы внутри него горел реактор.

Он не поднял головы.

— Уходи, — сказал он.

Голос — едва слышный. Сорванный. Пустой.

— Нет.

— Алина...

— Нет.

Я взяла его руку.

Он дёрнулся — сильно, всем телом, и поле рванулось ко мне волной, горячей, тёмной, тяжёлой. Линии на его руке вспыхнули так ярко, что на секунду я почувствовала боль — настоящую, острую, как ожог.

Но не отпустила.

Сжала крепче.

Позволила своему резонансу — ответить.

Мягко. Ровно. Глубоко.

Как тогда — в сердце корабля.

Как прилив, который не ломает берег, а обнимает.

Волна — отступила.

Не сразу. Медленно. Нехотя. Но — отступила.

Линии на его руке стали тусклее. Жар — мягче. Пульсация — ровнее.

Он выдохнул.

Длинно.

Рвано.

И — наконец — поднял голову.

Его лицо.

Я никогда не видела такого лица.

Измождённое. Осунувшееся. С тенями, которые были не от недосна — а от чего-то более глубокого, более разрушительного. Глаза — человеческие, не тёмные, обычные, тёмно-карие — и в них усталость, такая огромная, что она перестала быть чувством и стала состоянием.

— Три дня, — сказал он. — Я держу поле три дня.

— Зачем?

— Потому что если отпущу — оно пойдёт к тебе.

— И?

— И я пойду за ним.

Тишина.

Я держала его руку.

Он — не отнимал.

— Тогда отпусти, — сказала я.

— Нет.

— Рейн.

— Если я отпущу поле, — он говорил медленно, тяжело, как человек, у которого на каждое слово уходят последние силы, — если я отпущу... я н