Ворота в Азию

А еще до рельсов здесь была почтовая станция. О ней писал Гейер в 1893 году, за семь лет до официальной даты основания. В письмах с дороги он описывал, как «переезжал реку Арысь», как останавливался у станции, где меняли лошадей. Там уже были люди, уже была жизнь, уже были судьбы. И эти люди, станционные смотрители, ямщики, купцы, проезжающие чиновники, создавали ту атмосферу, тот уклад, который потом, когда пришли рельсы, превратился в нечто большее.

Вечером Сарымерген сидел на крыльце дома своего дяди и смотрел на закат. Небо наливалось красным, оранжевым, фиолетовым — такими цветами, которые бывают только в степи, когда солнце уходит за горизонт и кажется, что весь мир горит. Где-то вдали слышался гудок поезда — тепловоз приближался к станции, везя товары, людей, письма, мечты. И Сарымерген вдруг отчетливо понял, что история Арыси не начинается в 1900 году. Она начинается гораздо раньше — с того момента, как человек впервые ступил на эту землю, впервые перешел реку, впервые назвал ее своим именем.

«Арыс», — прошептал он, пробуя это слово на вкус. Древнее имя. Оно пахло полынью, верблюжьей шерстью, пылью, остывающей после жаркого дня, и чем-то еще — вечностью. «Арыс», — повторил он, и ему показалось, что ветер донес до него голоса предков. Голоса тех, кто пас здесь скот, кто воевал за эту землю, кто строил на ней города, которые потом превращались в пески, и кто снова строил — на этот раз из кирпича и железа.

Он вспомнил рассказ деда Садыка о том, как в Арысь приезжал Валериан Куйбышев — нарком, который потом станет легендой, и как люди выходили встречать его на перрон, как махали руками, как кричали «ура!». И тут же — портрет Ильича в агитпункте, который освещался «при помощи трех семилинейных ламп, купленных за червонец». Мелкие детали, в которых чувствовалась жизнь — настоящая, грубая, не причесанная.

На следующее утро он пошел в городскую библиотеку. Библиотека была маленькой, с выцветшими книгами на полках и запахом старой бумаги, который смешивался с запахом пыли и типографской краски. Библиотекарь, пожилая женщина в очках с толстыми линзами, удивилась, когда он попросил книги по истории края. «Кто этим интересуется? — спросила она. — Молодежь сейчас только про космос читает да про войну. А здесь — старые журналы, отчеты, всякая рухлядь». Но она дала ему то, что он просил. Вместе с книгами она вытащила из-под стола папку с пожелтевшими газетами и сказала: «Тут, может, найдешь что-то. Это еще из 20-х годов».

И Сарымерген нашел. В старой газете, выпущенной в Ташкенте в 1922 году, была заметка о культуре в регионах. Там упоминалась и Арысь. «В поселке Арысь Сыр-Дарьинской области, — говорилось в заметке, — благодаря усилиям местной интеллигенции, открыта школа для детей железнодорожников, где преподаются не только общеобразовательные дисциплины, но и музыка, и рисование. Местный учитель, человек редкого энтузиазма, господин Жиляев, основал при школе оркестр, который выступает на всех местных праздниках».

Господин Жиляев! Та самая фамилия, которую он видел в архивной записке — заведующий отделом народного образования, который должен был ехать в Ташкент за деньгами на художественную школу и танцевальный класс. Жиляев — человек, который создавал культуру в поселке, который боролся за то, чтобы дети играли на скрипках, а не только знали, как управлять паровозом. Сарымерген почувствовал благодарность к этому человеку, которого никогда не видел, но который стал для него почти родным. Он представил Жиляева — высокого, худого, с горящими глазами, который ходил по кабинетам чиновников и доказывал, что Арысь заслуживает не только рельсов и составов, но и музыки, и красоты.

Он стал искать информацию о Жиляеве. В архиве нашел еще одну записку, где говорилось, что «заведующий отделом народного образования тов. Жиляев» подал прошение о выделении средств «для организации школы художеств и танцевального класса». И в той же записке — ответ, что «средств нет, но вопрос будет рассмотрен на следующем заседании». Это «будет рассмотрено» длилось годами. А дети ждали. Ждали скрипки, ждали красок, ждали учителя, который научит их танцевать, и который получал зарплату с задержкой на три месяца.

Сарымерген понял, что в его курсовой работе должна быть не просто история дат и событий. В ней должны быть люди. Те, кто строил дорогу, кто торговал лесом и керосином, кто открывал аптеки и консерватории. Те, кто боролся за то, чтобы в Арыси был пианист, и те, кто не получал зарплату, но все равно приходил в школу и учил детей. Те, кто вез на арбах доски и гвозди, а обратно — мешки с зерном. Те, кто проезжал через Арысь и оставлял здесь частичку себя.

Он вспомнил прошение аптекаря Сендерович-Циперсона — и улыбнулся. Еврей из Ташкента, который хотел лечить людей в маленьком поселке. Он, наверное, был смешным в своем сюртуке среди степняков, но он был нужен. Аптеки в Арыси не было, и люди болели, и кто-то умирал, потому что не было лекарств. Он приехал и открыл аптеку. И, наверное, лечил не только русских и евреев, но и казахов, и узбеков, и всех остальных. Потому что болезнь не смотрит на национальность, а лекарство — лекарство одинаково помогает всем.

Сарымерген начал систематизировать все, что нашел. В его тетради появились разделы: «До железной дороги: почтовая станция и река Арыс», «Строительство магистрали: 1900-1905», «Арысь в начале XX века: торговля и экономика», «Культура и образование в Арыси: 1918-1920-е годы», «Арысь — узел двух дорог». Он писал быстро, почти не останавливаясь, слова лились из него, как вода из переполненного колодца. Ему казалось, что он слышит голоса всех этих людей — инженеров, учителей, учеников, аптекарей, подрядчиков, торговцев. Они говорили с ним, рассказывали свои истории, просили, чтобы он не забыл их.

Но была одна вещь, которая не давала ему покоя. Название. Арыс или Арысь? В архивах писали с мягким знаком — Арысь. В официальных документах после революции — тоже Арысь. В письме аптекаря — Арысь. В записке партийного инструктора — Арысь. Но сам город, его жители, его улицы, его душа — они всегда были просто Арыс. Без мягкого знака. Так было правильно, так было по-казахски, так звучало древнее имя прародителя, от которого пошли три сына.

Он помнил, как отец сердился, когда кто-то говорил «Арысь». «Нет, — говорил отец, — только Арыс. Твердо. Как сталь. Как характер нашего народа». И хотя Сарымерген не совсем понимал, почему эта буква так важна, он чувствовал, что в ней заключается что-то глубокое. Мягкий знак — это русское влияние, это попытка переделать название на свой лад, сделать его удобным для чужого языка. А Арыс — это было изначальное, исконное, как сама степь, как река, как древние курганы, которые стояли здесь задолго до того, как первый русский чиновник произнес это слово.

Он решил спросить об этом у своего научного руководителя, старого профессора, который специализировался на топонимике. Профессор был лысым, с большой бородой и очками на кончике носа. Он выслушал Сарымергена, почесал затылок и сказал: «Интересный вопрос, юноша. Дело в том, что в русском языке есть правило: имена собственные при транскрипции часто приобретают мягкий знак, потому что так их удобнее произносить. Но если мы говорим об этимологии, если мы говорим о происхождении, то Арыс — это Арыс. И точка. И я думаю, что для своей работы ты должен использовать именно этот вариант. Это будет правильно и исторически, и лингвистически».

Сарымерген кивнул. Он уже решил, что в его курсовой работе будет только Арыс. Без мягкого знака. Как называли его предки. Как называл он сам, когда был маленьким мальчиком и бегал по пыльным улицам, вдыхая запах степи и слушая гудки паровозов.

***

Он сидел в своей комнате в общежитии, и перед ним лежали стопки бумаг. Рукопись курсовой работы росла на глазах. Он писал о почтовой станции 1866 года, о Гейере, который проезжал здесь в 1893-м, о строительстве железной дороги, о том, как поселок превращался в центр торговли — лесные склады, хлебные магазины, керосиновые лавки, семьдесят лавок! Годовой оборот в три с половиной миллиона рублей! А потом — революция, гражданская война, и вдруг — музыкальная школа, консерватория, ученический оркестр, призыв прислать пианиста.

Он писал и чувствовал, как его собственное восприятие города меняется. Раньше Арыс для него был просто местом, где он родился, местом скучным и провинциальным, откуда все мечтали уехать. А теперь он видел его иначе. Арыс — это живое существо, которое дышит, которое помнит свою историю, которое хранит в своей памяти имена и голоса людей, живших здесь столетия назад.

Он вспомнил один случай из детства. Ему было лет десять, и он играл с мальчишками на пустыре возле вокзала. Они копали ямы, строили из песка крепости, когда вдруг лопата наткнулась на что-то твердое. Они стали копать дальше и нашли старую железную пряжку, почерневшую от времени, и несколько медных монет. Они отнесли находку в школу, учитель истории посмотрел на нее, покачал головой и сказал: «Это, наверное, еще с дореволюционных времен». Тогда Сарымерген не придал этому значения, но теперь понял: под ногами в его родном городе лежит целый слой истории. Не только железной дороги, но и более древней, более глубокой.

А еще он вспомнил о Баба-Туймесе — старом ауле, который, говорят, существовал здесь до того, как пришли рельсы. Он не знал точно, где он находился — одни говорили, что на месте нынешнего вокзала, другие — что немного южнее, где сейчас частные дома. Но он помнил, как отец рассказывал, что в Баба-Туймесе была мечеть, был базар, были люди. И что когда началось строительство железной дороги, этот аул пришлось перенести. Люди не хотели уходить — они жили здесь веками, их предки были похоронены в этих песках. Но дорога была важнее. Дорога была будущим. И люди ушли.

Где сейчас их могилы? Где сейчас та мечеть? Где тот базар, на котором торговали еще в XIX веке? Сарымерген чувствовал, что ответы на эти вопросы — не в архивах, а в душах людей, которые помнят. И он решил, что в его курсовой работе будет отдельная глава — о том, что было до железной дороги. О том, что Арыс не родился в 1900 году, а просто переродился, изменил свой облик, но сохранил свою душу.

***

Наступил вечер, и за окном общежития зажглись огни — редкие, тусклые, но уютные. Сарымерген отложил ручку и вышел на балкон. Ветром с юга пахло пылью и ночной прохладой. Где-то вдалеке слышался гудок поезда — «родной голос», как называл его дядя Касым. Сарымерген закрыл глаза и прислушался. В этом гуде ему слышались не только стальные колеса и тепловозные двигатели, но и голоса людей — тех самых, о которых он писал. Инженеров из царской России, которые строили магистраль и не знали, что скоро их жизнь изменится навсегда. Подрядчиков, которые скупали землю, предвидя будущий бум. Торговцев, которые везли на рынки Арыси лес, керосин, гвозди. Учителей, которые не получали зарплату, но все равно приходили в школу. Музыкантов, которые играли в оркестре и мечтали о пианисте. Детей, которые учились рисовать и играть на скрипках.

Все они были частью одной истории. Истории города, который не хотел, чтобы его забывали. Истории, которую Сарымерген должен был рассказать.

Он вернулся в комнату, сел за стол и написал заголовок новой главы: «Жизнь до рельсов: древняя душа Арыса». И продолжил писать. Он писал о том, что река Арыс упоминается в путевых записках еще с XVI-XVII веков, что на ее берегах жили люди, пасли скот, сеяли пшеницу, строили дома. Что в 1866 году здесь уже была почтовая станция, о которой упоминают в документах. Что в 1893 году Гейер проезжал здесь и описал реку, которую считали «грозой тракта». Что жизнь здесь была, была настоящей, кипучей, хотя и не такой масштабной, как после прихода железной дороги.

Он писал о том, что строительство магистрали Оренбург-Ташкент дало мощный толчок развитию, но не создало город из ничего. Оно лишь ускорило то, что уже было. Превратило маленькое поселение в крупный центр. И что люди, которые приехали строить дорогу, не были чужими — они стали частью этой земли, они принесли с собой культуру, знания, традиции, которые смешались с местными и создали то уникальное явление, которое потом назовут «арысским духом».

А еще он писал о том, что Арыс всегда был местом встречи. Восточные купцы встречались здесь с западными торговцами. Русские инженеры — с местными строителями. Музыканты — с художниками. Учителя — с учениками. И из этих встреч рождалось нечто новое, нечто прекрасное, нечто, что делало Арыс не просто узловой станцией, а настоящим городом с настоящей душой.

***

Уже глубокой ночью, когда соседи по комнате давно спали и только ночник горел на столе, Сарымерген поставил последнюю точку. Он перечитал написанное, закрыл глаза и мысленно произнес: «Спасибо, Арыс. Спасибо тебе за то, что ты есть. За то, что ты помнишь. За то, что ты научил меня слышать голоса тех, кто жил до меня».

Он задул свечу, которая горела на столе — в память о тех, кто не дождался пианиста, но все равно продолжал играть свою музыку в этом пыльном и жарком городе, который стоял на границе между прошлым и будущим. И ему показалось, что в тишине ночи он услышал звуки фортепиано — тихие, нежные, словно кто-то играл в далеком 1919 году, мечтая о том, что его услышат когда-нибудь, через много лет, и запомнят.

Сарымерген улыбнулся, закрыл тетрадь и лег спать. Ему снилась музыка — и город, который рождался из звуков, из красок, из любви. Город, который был его домом.

Глава вторая. Язык песка и стали

Наутро Сарымерген проснулся от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь общежитской комнаты. Стук был тяжелым, размеренным, как удары кузнечного молота по наковальне, и в нем чувствовалась та самая казенная настойчивость, которая не терпела возражений. Он открыл глаза и сразу понял — декан. Только декан умел стучать именно так, словно выколачивал из двери признание в несовершенстве социалистического строительства.

— Арыстанбеков! — голос декана прорезал утреннюю тишину, и Сарымергену показалось, что вместе с голосом в комнату ворвался запах формалина и казенной бумаги. — Я знаю, что вы здесь. Открывайте.

Сарымерген вскочил с кровати, поправил майку, натянул на себя брюки и открыл дверь. Декан стоял на пороге — маленький, сухой, как прошлогодняя ветка, с глазами, которые, казалось, видели сквозь стены. Его лицо было непроницаемым, как бетонная плита, но в уголках губ уже затаилась усмешка — та самая, которой он встречал всех студентов, когда собирался сделать им выговор.

— Арыстанбеков, — повторил он, входя в комнату и оглядывая ее с презрительным прищуром. — Мне доложили, что вы не посещаете занятия по научному коммунизму. И что вы занимаетесь какой-то ерундой вместо того, чтобы писать курсовую работу по утвержденному плану. Я хочу знать, что вы делаете.

Сарымерген почувствовал, как кровь приливает к лицу. Ему захотелось сказать правду, всю правду, про древнюю почтовую станцию, про ученический оркестр, про пианиста, про музыкальную школу с шестьюдесятью восемью учениками. Но он знал, что если начнет говорить правду, то его курсовая работа рискует превратиться в докладную записку в отдел кадров, а сам он — в студента с «неблагонадежной биографией». Он сглотнул и сказал:

— Я работаю над темой, товарищ декан. Изучаю архивные материалы.

— Архивные? — декан хмыкнул. — И что же вы там нашли, интересно? Надеюсь, не какие-нибудь буржуазные выдумки о том, что Арыс существовал до революции? Я читал ваш предварительный план. Что это за чушь про «доиндустриальный период»? Арыс — это дитя социалистической индустриализации. Город возник благодаря железной дороге, которую строили русские рабочие под руководством партии большевиков. Точка. Все остальное — это ревизионизм и националистические пережитки.

Он говорил быстро, отрывисто, словно цитировал учебник, который заучил наизусть. И в этих словах была сила — та самая сила, которой обладают только люди, уверенные в своей правоте. Сарымергену захотелось возразить, сказать, что в архивах лежат документы, которые противоречат этой точке зрения, но он промолчал. Он знал, что спорить с деканом — все равно что спорить со стеной.

— Я учту ваши замечания, товарищ декан, — сказал он наконец, опустив глаза.

— Учтите, — декан кивнул и, развернувшись, вышел из комнаты так же внезапно, как и появился.

Сарымерген остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как его сердце колотится в груди. Он был зол. Зол на декана, зол на эту систему, которая заставляла его врать, зол на самого себя за то, что не посмел сказать правду. Но он знал, что правда — это не просто слова. Правда — это то, что можно доказать. И он решил, что докажет. Обязательно докажет.

***

Он взял свои записи и отправился в городскую библиотеку. В кармане у него лежала копия того самого документа — записки партийного инструктора о народной консерватории и недостатке пианистов. Он хотел найти еще что-нибудь, еще какие-нибудь свидетельства, которые подтверждали бы, что Арыс существовал до железной дороги.

Библиотека была пуста. В читальном зале сидела только та самая женщина с толстыми очками, которая в прошлый раз дала ему старые газеты. Она увидела его и улыбнулась — улыбка у нее была доброй, теплой, как луч солнца в холодный день.

— Опять пришел? — спросила она. — Ищешь что-то конкретное?

— Да, — ответил Сарымерген. — Мне нужна информация о старых аулах, которые были на месте Арыса до 1900 года. О Баба-Туймесе. Вы что-нибудь о нем слышали?

Библиотекарь задумалась, почесала подбородок и сказала:

— Баба-Туймес... Кажется, я что-то читала о нем. В старых краеведческих сборниках. Подожди, я посмотрю.

Она ушла в подсобку и долго там что-то искала — слышно было, как она перебирает стопки книг, как кашляет от пыли, как бормочет себе под нос что-то неразборчивое. Сарымерген ждал, глядя в окно, за которым уже разгоралось утро. Солнце поднималось над степью, и его лучи проникали в библиотеку, освещая пыльные полки и старые книги.

Наконец библиотекарь вышла с небольшой книгой в руках. Книга была старой, с потрепанным переплетом, и пахла временем — тем особым запахом, который можно почувствовать только в старых библиотеках, когда открываешь книгу, которую никто не открывал десятилетиями.

— Вот, держи, — сказала она, протягивая книгу. — Это «Краеведческие очерки Сыр-Дарьинской области», издание 1925 года. Здесь есть упоминание о Баба-Туймесе. И о других аулах, которые были на этом месте.

Сарымерген взял книгу с благоговением, как священную реликвию. Он открыл ее на титульном листе и начал перелистывать. Страницы были пожелтевшими, и на некоторых из них были следы воды или кофе — книга явно пережила многое. Он нашел нужный раздел и начал читать.

«В окрестностях станции Арыс, — говорилось в книге, — до начала строительства железной дороги существовало несколько небольших аулов. Крупнейшим из них был Баба-Туймес, в котором насчитывалось до сорока дворов. Жители этих аулов занимались земледелием и скотоводством, а также поддерживали торговые отношения с купцами из Чимкента и Ташкента. На базарах Баба-Туймеса продавали зерно, шерсть, кожи, а также изделия местных ремесленников — ковры, войлоки, посуду. В ауле была мечеть, построенная в конце XIX века, и школа, где дети учились читать Коран. После начала строительства железной дороги аул был перенесен на новое место, а на его землях были построены жилые и промышленные здания станции».

Сарымерген прочитал это вслух, шепотом, чтобы не спугнуть тишину библиотеки. Баба-Туймес. Сорок дворов. Мечеть. Школа. Базар. Все это существовало здесь, на этой земле, до того, как пришли рельсы. И люди, которые жили здесь, не были просто «пережитками прошлого». Они были предками, они были корнями, они были той самой основой, на которой потом вырос новый город.

Он закрыл книгу и подумал: если бы декан прочитал это, он бы, наверное, обвинил автора книги в «буржуазном национализме» или «идеализации дореволюционного прошлого». Но факты оставались фактами. Аулы существовали. Люди жили. Жизнь кипела. И эту жизнь нельзя было вычеркнуть из истории, как ненужную страницу.

***

Сарымерген взял книгу с собой и пошел в парк. Парк был небольшим, с несколькими старыми тополями и скамейками, на которых сидели пенсионеры. Он сел на одну из скамеек, открыл книгу и продолжил читать. Кроме Баба-Туймеса, в книге упоминались и другие аулы — Кара-Туймес, Кызыл-Туймес, Базар-Туймес. Все они были расположены вдоль реки Арыс, и все они исчезли, когда железная дорога проложила свой путь через эту землю.

Сарымерген подумал о том, как люди покидали свои дома. Как они собирали пожитки, грузили их на арбы, запряженные верблюдами и лошадьми, и уезжали в неизвестность. Как старики плакали, покидая могилы своих предков, как женщины прижимали к груди детей, как мужчины, сжав кулаки, смотрели на то, как бульдозеры сносят их дома, чтобы на их месте построить новые — дома для железнодорожников, которые приедут через год, через два, через десять лет.

Это была трагедия. Но это была и необходимость. Потому что без железной дороги не было бы Арыса. И Сарымерген понимал это. Но он также понимал, что история не должна быть однобокой. В ней должно быть место и для трагедии переселенцев, и для радости строителей, и для музыки, которая звучала в пыльных аулах, и для той музыки, которая зазвучит в поселке через несколько лет.

Он вспомнил еще один документ, который нашел в архиве. Это был список жителей Арыса за 1906 год. Там были имена русских, украинцев, татар, евреев, армян, и, конечно, казахов. Все они жили рядом, работали вместе, строили общий город. И в этом списке были не только подрядчики и лавочники, но и ремесленники, учителя, врачи, музыканты.

Один из них, по имени Ахметжан, был скрипачом. Сарымерген нашел эту запись случайно, в старой ведомости, где перечислялись жители поселка и их профессии. Против имени Ахметжана было написано: «музыкант, скрипка, 26 лет, холост, из аула Баба-Туймес». Ахметжан из Баба-Туймеса. Он пришел в новый поселок, в этот мир железа и пара, и принес с собой свою скрипку. И, наверное, он играл на ней, когда наступал вечер и в поселке зажигались огни. И, наверное, его музыка смешивалась с гудками паровозов и создавала тот самый «арысский дух», о котором говорят старожилы.