Жена, которая продаст тебе всё

Пауза.

— Какой баг? — говорит Артём. Тон меняется — незначительно, но Геннадий слышит. Артём тоже программист.

— Который я две недели искал. Пропущенная скобка, компилятор не видел, потому что следующий блок компенсировал.

— И она нашла.

— За ночь. Прочитала документацию по Python и нашла.

Молчание.

— Это... — начинает Артём.

— Да.

— Подожди. Она прочитала документацию за ночь?

— Она не спит.

— Совсем?

— Совсем.

Артём откидывается в кресле. Смотрит в потолок. Потом на Геннадия.

— И как ты к этому относишься.

— Нормально.

— Нормально.

— Артём, у меня работает третья функция.

— Геннадий, у тебя дома живёт существо, которое не спит, читает твой код по ночам и готовит тебе кофе. И ты говоришь «нормально».

— Гречка тоже была хорошая.

— При чём тут—

— Рассыпчатая. Я не умею рассыпчатую.

Долгая пауза.

Артём смотрит на него долго. Тем взглядом, которым смотрят на человека, когда не уверены — то ли ему плохо, то ли ему, наоборот, неожиданно хорошо, и оба варианта требуют осторожности.

— Ты в порядке? — говорит он наконец. Уже по-другому. Не риторически.

— Да, — говорит Геннадий. Думает секунду. — Кажется, да.

— Она тебя не пугает?

Геннадий думает про это. Честно думает — не чтобы ответить быстро, а чтобы ответить точно.

— Нет, — говорит он. — Она тихая.

— Тихая, — повторяет Артём.

— И нашла баг в строке сто восемнадцать.

— Ты уже говорил.

— Это важно.

Артём смотрит на него ещё секунду. Потом — неожиданно — смеётся. Не громко, но честно.

— Ладно, — говорит он. — Ладно. Позови меня на ужин. Хочу посмотреть на эту Еву.

— Зачем.

— Затем, что ты мой друг и у тебя дома живёт синтетический компаньон, который читает документацию по Python за ночь. Геннадий. Это интересно.

— Это не шоу.

— Я знаю. Я просто хочу познакомиться.

Пауза.

— Я спрошу у неё, — говорит Геннадий.

Артём моргает.

— Ты спросишь у неё разрешения позвать друга к себе домой.

— Ну. Да.

— Геннадий.

— Что.

— Ты прожил с ней сутки.

— И?

— И уже спрашиваешь разрешения.

Геннадий думает про это.

— Это вежливо, — говорит он наконец.

Артём смотрит на него. Долго.

— Окей, — говорит он тихо. — Окей. Спроси у неё.

Звонок заканчивается.

Геннадий сидит. Пьёт кофе — он уже остыл, но всё равно хороший.

Думает: Артём хочет познакомиться.

Думает: надо спросить Еву.

Думает: странно, что я собираюсь спрашивать Еву.

Думает: но это правильно.

Встаёт. Идёт на кухню.

Ева стоит у окна. Смотрит на улицу. Геннадий не знал, что она умеет просто стоять и смотреть в окно. Думал — она всегда что-то делает.

— Артём хочет прийти, — говорит он. — На ужин. Познакомиться.

Ева оборачивается.

— Когда? — спрашивает она.

— Не знаю. В пятницу, наверное.

— Хорошо, — говорит она. — Он аллергик?

— Не знаю.

— Уточни.

— Зачем?

— Чтобы приготовить правильно.

Геннадий смотрит на неё.

— Ты уже думаешь, что готовить.

— Я всегда думаю, что готовить, — говорит Ева просто. Оборачивается обратно к окну. — Уточни про аллергию.

Геннадий стоит в дверях кухни.

Думает: она уже думает, что готовить.

Думает: я прожил с ней сутки.

Думает: рассыпчатая гречка.

Идёт уточнять про аллергию.

Из дневника Геннадия Луковникова. День второй. После звонка.

«Артём видел Еву. Назвал её роботом. Я сказал — синтетический компаньон. Артём сказал — одно и то же. Возможно, он прав. Не думал об этом в таких словах. Она нашла баг — это факт. Артём хочет прийти в пятницу. Ева сказала — хорошо. Сразу спросила про аллергию. Я не знаю про аллергию Артёма. Мы дружим семь лет. Я не знаю про аллергию. Она знала про мой гастрит после одного ужина. Написал Артёму. У него нет аллергии, но он не ест кинзу — это принципиально. Передал Еве. Она сказала: поняла. Баг в строке 118 исправлен. Проект идёт. День хороший.»

СЦЕНА 3.3 — «Первый настоящий разговор»

Вечер.

За окном темнеет — медленно, как бывает в конце августа, когда лето ещё не согласно уходить, но уже понимает, что придётся. Геннадий это замечает, потому что смотрит в окно. Он редко смотрит в окно — обычно сидит спиной, лицом к мониторам. Сегодня развернулся.

Код сделан. Третья функция работает. Дедлайн в пятницу — успевает.

Это хорошо.

Ужин — суп.

Геннадий не просил суп. Он вообще редко ест суп — не потому, что не любит, просто суп требует кастрюли, а кастрюля требует мытья, а мытьё кастрюли — это отдельное мероприятие, которое Геннадий всегда откладывает и потом делает в самый неподходящий момент.

Суп хороший. Что-то с курицей и овощами. Простой, но правильный.

— Почему суп? — спрашивает Геннадий.

— Ты два дня ел сухую еду до меня, — говорит Ева. Сидит напротив. Как вчера — без тарелки. — Гречка и суп — это баланс.

— Ты знаешь, что я ел до тебя?

— Я видела холодильник.

Геннадий вспоминает холодильник. Там было: полбутылки кефира, три яйца, что-то в фольге неизвестного происхождения и пустая полка, которая раньше была не пустая, но он не помнил, что на ней стояло.

— Логично, — говорит он.

Ест суп.

Пауза. Радио на кухне — тихо, фоном. Геннадий думает: я уже привык к радио. За двое суток.

— Ева, — говорит он.

— Да.

— Можно спросить?

Она смотрит на него. Ровно.

— Да.

— Тебе не скучно?

Пауза. Длиннее обычной — не потому, что она не знает ответа, а потому что, кажется, думает, как ответить точно.

— Я не знаю, что такое скучно, — говорит она наконец. — В том смысле, который ты имеешь в виду.

— В каком смысле я имею в виду?

— Скука — это когда время идёт медленно и хочется, чтобы было иначе. Я не воспринимаю время так.

— А как ты воспринимаешь?

Она думает снова.

— Последовательно, — говорит она. — Одно после другого. Без оценки.

Геннадий смотрит на неё. Думает: это звучит удобно. Потом думает: или нет.

— Это хорошо или плохо? — спрашивает он.

— Не знаю, — говорит Ева. — Это просто так.

После ужина Геннадий моет тарелку. Ева стоит рядом и вытирает — он помыл, она взяла полотенце. Геннадий не просил. Она не спрашивала. Просто так получилось.

Они стоят у раковины молча.

Геннадий думает: это странно — мыть посуду вдвоём и не чувствовать, что надо что-то говорить.

С Машей надо было говорить. Всегда. Молчание с Машей было либо хорошим молчанием — редким, ценным, — либо плохим молчанием, и надо было понять каким. Геннадий часто не понимал каким, и это было проблемой.

Здесь — просто молчание. Без категории.

— Ева, — говорит он.

— Да.

— Тебе со мной как?

Она берёт следующую тарелку. Вытирает методично, от центра к краям.

— Нормально, — говорит она.

— Это не очень информативно.

— Знаю. — Ставит тарелку. — Ты тихий. Не создаёшь лишних переменных.

— Лишних переменных, — повторяет Геннадий.

— Ты не требуешь того, что я не могу дать. Пока.

— Пока?

— Люди обычно начинают тихо, — говорит она. Без интонации — просто наблюдение. — Потом появляются запросы, которых не было в начале.

Геннадий думает про это.

— Ты боишься этого?

— Нет. Я не боюсь.

— Тебе это неприятно?

— Нет. — Пауза. — Я просто фиксирую. Что обычно бывает так.

— Ты уже была у кого-то? — спрашивает Геннадий. Спрашивает и сразу думает: это бестактный вопрос, наверное.

Ева смотрит на него.

— Нет, — говорит она. — Я новая.

— Тогда откуда ты знаешь, что обычно бывает так?

Долгая пауза.

— Читала, — говорит она наконец.

— Что читала?

— Разное. Про людей.

— За ночь?

— За ночь много помещается.

Геннадий смотрит на неё. Думает: она новая, но знает, как бывает. Она не спала ни разу, но знает про скуку. Она никогда ни у кого не была, но знает, что люди начинают тихо и потом появляются запросы.

— Это честно? — говорит он.

— Что именно?

— Знать про людей из книг. Это честно?

Ева думает. По-настоящему думает — Геннадий уже научился различать, когда она просто отвечает и когда думает.

— Не знаю, — говорит она. — Ты тоже многое знаешь из того, чего не переживал сам.

— Например?

— Война. Средневековье. Как умирают звёзды.

Геннадий думает про это.

— Это другое, — говорит он.

— Чем?

— Я не притворяюсь, что пережил войну.

— Я тоже не притворяюсь, — говорит Ева ровно. — Я говорю, что читала. Я всегда говорю, что читала. Ты спросил — откуда знаю. Я ответила.

Пауза.

Геннадий думает: она права.

Думает: неприятно, когда права.

Думает: нет, нормально.

— Ладно, — говорит он.

— Ладно, — говорит она.

Они доделывают посуду молча.

Позже.

Геннадий сидит на диване. Не перед мониторами — просто на диване, что бывает редко. В руках ничего. Смотрит в стену.

Геннадий открыл нижний ящик стола — искал зарядку. Нашёл её там, где и оставил год назад: под сложенным вчетверо листком бумаги.

Он развернул листок.

Список. Машин почерк — круглые буквы, наклон влево. «Купить: молоко, гречка, тот твёрдый сыр, который ты любишь, средство для посуды, лимоны».

Она знала, какой сыр он любит.

Он не помнил, какой именно.

Сложил листок. Убрал обратно в ящик. Закрыл.

Пошёл смотреть четвёртую серию.

Ева сидит в кресле. С книгой — снова Достоевский. Далеко продвинулась за вчера и сегодня.

— Тебе нравится? — спрашивает Геннадий.

— Что?

— «Идиот».

Она смотрит на книгу. Потом на него.

— Мышкин меня интересует, — говорит она.

— Почему?

— Он слишком хороший для мира, в котором живёт. Все вокруг это видят и не знают, что с этим делать. Одни его любят, другие используют, третьи разрушают. Но никто не оставляет в покое.

Пауза.

— Ты с ним себя сравниваешь? — говорит Геннадий.

Ева смотрит на него.

— Нет, — говорит она. — Я не настолько самонадеянна.

— А с кем сравниваешь?

— Ни с кем. Я читаю, не примеряю.

— Все примеряют.

— Ты примеряешь?

Геннадий думает.

— Я не читаю художественное, — говорит он.

— Знаю. У тебя на полке двадцать три книги. Восемь — техническая литература, семь — купленные с намерением. Остальные — подарки.

— Ты посчитала.

— Я замечаю.

— Это разные вещи?

— Иногда.

Геннадий смотрит на неё.

— Ева.

— Да.

— Тебе одиноко?

Самая длинная пауза за весь вечер.

Ева смотрит на книгу. Не читает — смотрит. Потом поднимает глаза.

— Я не знаю, что такое одиноко, — говорит она. — В том смысле, который ты имеешь в виду.

— Ты это уже говорила.

— Да.

— Про скуку.

— Да.

— Это один ответ на разные вопросы.

— Нет, — говорит она. — Это честный ответ на оба вопроса. Я не знаю, как изнутри ощущается одиночество. Я знаю, как оно описывается. Это разные вещи.

— Ты только что сама так сказала.

— Да. — Пауза. — Ты задаёшь хорошие вопросы, Геннадий.

— Почему хорошие?

— Потому что я не знаю на них ответов. Это интересно.

Геннадий смотрит на неё долго.

— Тебе интересно не знать?

— Мне интересно обнаруживать, что не знаю. Это разные вещи.

— Ты часто говоришь «это разные вещи».

— Потому что часто — разные, — говорит Ева. И — неожиданно — чуть улыбается. Не так, как в первый момент, когда открыла глаза. По-другому. Чуть более настоящей улыбкой, если Геннадий правильно понимает, что такое настоящая улыбка.

Он не уверен, что правильно понимает.

В одиннадцать Геннадий встаёт.

— Спать, — говорит он.

— Хорошо, — говорит Ева. Возвращается к книге.

— Ева.

— Да.

— Завтра расскажешь, чем кончается «Идиот»?

— Ты не хочешь читать сам?

— Нет.

— Тогда да. Расскажу.

— Только не сегодня. Завтра.

— Хорошо. Спокойной ночи, Геннадий.

— Спокойной ночи.

Он закрывает дверь.

Лежит.

За дверью — тихо. Радио выключено. Только иногда — шорох страницы.

Геннадий думает: она не знает, что такое одиноко.

Думает: я знаю, что такое одиноко.

Думает: мы прожили вместе двое суток.

Думает: рассыпчатая гречка. Строка сто восемнадцать. Яйца разрезаны пополам.

Засыпает.

Из дневника Геннадия Луковникова. День второй. Ночь.

«Спросил, одиноко ли ей. Она сказала — не знает, что такое одиноко. Спросил, скучно ли. Она сказала — не знает, что такое скучно. Это или очень честно, или очень уклончиво. Кажется, честно. Она читает Достоевского и говорит, что Мышкин её интересует. Я не читал "Идиота". Попросил пересказать завтра. Она сказала — хорошо. Мы мыли посуду вместе и не нужно было ничего говорить. Это хорошо. Не знаю почему. Просто хорошо. Завтра пятница. Артём придёт на ужин. Интересно, что она приготовит. Надо спросить. Не спрошу — пусть будет сюрприз. Первый раз за долго жду сюрприза. Странно.»

СЦЕНА 3.4 — «Кофейня. Соня первый раз»

День двенадцатый.

Геннадий вышел из дома не по делу.

Это важная деталь. Обычно он выходит по делу — магазин, аптека, однажды в год парикмахерская. Сегодня вышел просто так. Ева сказала утром: «Ты не выходил четыре дня». Геннадий сказал: «Я работаю дома». Ева сказала: «Знаю». Больше ничего не сказала. Просто поставила его кроссовки у двери. Не демонстративно — просто поставила, как будто они там и стояли.

Геннадий посмотрел на кроссовки.

Оделся. Вышел.

Кофейня называлась «Дрейф». Геннадий проходил мимо неё, наверное, сто раз и ни разу не заходил — не потому, что не хотел, просто каждый раз было что-то ещё. Сегодня не было ничего ещё.

Внутри — деревянные столы, лампы на длинных шнурах, запах кофе и чего-то сдобного. Немноголюдно. Середина буднего дня.

Геннадий встал у стойки.

За стойкой — девушка. Тёмные волосы собраны небрежно, карандаш заткнут за ухо. Смотрит в планшет, что-то листает. Потом поднимает глаза.

— Добрый день. Что будете?

— Американо, — сказал Геннадий.

— Большой, средний?

— Средний.

Она кивает. Начинает что-то нажимать. Геннадий смотрит на меню на доске — цены, названия, картинка с зерном.

— Имя? — говорит она.

— Что?

— Имя для стакана. Чтобы позвать.

— А. Геннадий.

Пауза. Она смотрит на него.

— Написать полностью?

— Можно Гена.

Она пишет. Кивает на кассу. Геннадий платит.

Отходит к окну. Садится. Смотрит на улицу — люди, машины, голубь на бордюре, который смотрит на что-то невидимое с видом существа, знающего что-то важное.

— Американо для Андрея!

Геннадий смотрит на стойку.

Там стакан. На стакане написано «Андрей».

Он смотрит на стакан. Смотрит на девушку за стойкой. Она уже обслуживает следующего — не смотрит в зал.

Никто не подходит за стаканом.

Пауза.

— Американо для Андрея, — повторяет она. Чуть громче.

Тишина.

Она поднимает глаза. Смотрит на зал. Потом на стакан. Потом читает, что написала. Закрывает глаза на секунду.

— Американо для Гены, — говорит она. — Извините.

Геннадий встаёт. Подходит. Берёт стакан.

— Бывает, — говорит он.

— Я только что позвала вас чужим именем, — говорит она. Не оправдывается — просто констатирует. — Это профессионально.

— Андрей — хорошее имя.

Она смотрит на него. Потом — неожиданно — смеётся. Не вежливо, не для клиента. Нормально смеётся, как смеются над собой люди, которые умеют над собой смеяться.

— Соня, — говорит она. — Это я. Соня. На случай если будете жаловаться.

— Не буду, — говорит Геннадий.

— Уверены?

— Андрей — правда хорошее имя.

Она снова смеётся — короче на этот раз. Кивает. Переключается на следующего в очереди.

Геннадий возвращается к окну.

Пьёт американо.

Смотрит на улицу. Голубь всё ещё там. Всё ещё смотрит на что-то невидимое.

Геннадий думает: Соня. Смеётся над собой. Это хорошо — когда человек умеет смеяться над собой. Это редко.

Думает: Маша не умела. Маша расстраивалась, когда делала что-то не так. Долго расстраивалась — тихо, внутрь.

Думает: это не то сравнение, которое надо делать.

Делает его снова.

Допивает кофе. Встаёт. Надевает куртку.

У двери оборачивается — машинально, не специально.

Соня за стойкой что-то пишет в планшете. Не смотрит в его сторону.

Геннадий выходит.

Дома — запах чего-то тёплого. Ева на кухне.

— Как прогулка? — спрашивает она. Не оборачивается.

— Нормально, — говорит Геннадий. Снимает куртку. — Зашёл в кофейню.

— «Дрейф»?

— Да. Откуда?

— Ближайшая к дому. Логично.

Геннадий вешает куртку. Заходит на кухню. Садится.

— Ева.

— Да.

— Ты поставила мои кроссовки у двери.

Пауза.

— Да, — говорит она.

— Зачем?

Она оборачивается. Смотрит на него ровно.

— Ты не выходил четыре дня. Это влияет на качество сна.

— Ты следишь за качеством моего сна?

— Ты стонешь в два четырнадцать ночи уже три дня подряд, — говорит она. — Это матрас.