Бесконечное лето и Потерянная брошь. Книга Девятая - Неделя грёз (финал)

— Понятно. Но всё же нужно узнать всё, чтобы понять, как всё же от сюда сбежать, — Женя сощурилась. — Так что расслабляться некогда. Надо искать выход. Как можно быстрее, любимый мой, — съязвила она с упрёком… и чем-то ещё.

— Если что-то не так тут уже происходит, может, лучше сейчас мне всё расскажешь? — спросил я.

— Не лучше, — покачала головой Женя. — Ты должен увидеть это сам. А уже потом дать мне ответ.

— Интрига, как всегда… — усмехнулся я. — Думаешь, я со слов не поверю?

— Не знаю. Но лучше увидеть, — ответила она, отворачиваясь к столовой.

Она словно искала кого-то глазами… но не находила.

— Мне уже страшно, — признался я.

— Мне тоже. Но это надо принять как знак, что мне, скорее всего, тут осталось недолго. И знаешь… я даже не понимаю, почему я до сих пор ещё здесь.

— Всё настолько серьёзно?

— Серьёзно. Даже слишком.

— Тогда утром — в медпункт. Там и поговорим. А сейчас… лучше не расплываться. Если всё действительно идёт так, надо быть осторожнее.

— Согласна, — кивнула Женя.

Мы замолчали. И продолжили, есть, молча, иногда украдкой поглядывая друг на друга. Взгляды были прямыми — и в то же время где-то глубоко… отстранёнными.

Каждый думал своё. Каждый не говорил всего. Мы просто доели ужин. И не проронили больше ни слова до момента, когда всё-таки вышли из столовой почти последними.

— Ну, я тебя провожу, как ты и хотела. Чтобы Ольга не кричала. Хотя понимаю, перекурить с тобой всё равно не получится, — сказал я.

— Не получится, — вздохнула Женя. — Она теперь заставляет меня дышать ей в нос каждый раз, как я захожу домой. Как поисковой собаке. Даже мята и жвачки с её носом не спасут.

Я усмехнулся.

— Ничего смешного. Она теперь мне как мама, понимаешь? Только моя мама всё разрешала, а эта — всё запрещает: гулять допоздна нельзя, курить нельзя, читать ночью нельзя. «Глаза испортишь, и так в очках ходишь».

— Но она всё равно хорошая, согласись. И говорит о полезных для тебя вещах, — сказал я.

— Полезных, ага. Только мы знаем, что моему телу это всё равно. Хотя если дальше ей подыгрывать… может, она мне разрешит с тобой жить? Ты ведь один там.

— Сама-то веришь в это? — хмыкнул я. — Ещё бы она тебе разрешила с парнем жить. Ладно, подумает, что мы… ну, ты поняла. А может, решит, что ты меня испортишь: курить научишь, читать до ночи…

— Ой, да не смеши. Было бы чему тебя учить — ты и сам всё умеешь. А так она всё же подселяла тебя к девкам и не думала даже о том, что у тебя там с ними мог быть перепихон, — фыркнула она.

— То были они, у ним было доверие. Да и я не смог бы с ними, и мог им сам отказать. Может она именно это во мне и видела, когда подселяла с ними. А тут ты, которая у меня в сердце, скажем так, ещё сидит, — сказал я.

— Ага, значит, любишь меня, да? — усмехнулась она.

— Когда-то любил однозначно. Может, и сейчас тоже… — прошептал я.

— Приятно слышать, Сёма. Что после всего, что я тебе сказала и не сказала, ты всё же относишься ко мне не как другие, — сказала Женя и тихо улыбнулась.

Я опустил голову и промолчал.

— Не кисни. Ладно, мы пришли. Давай обнимемся — как тогда, за музыкальным клубом. А потом по домам. И не забудь зайти в библиотеку, хорошо?

— Хорошо, — кивнул я.

И обнял её.

Тёплую, ласковую Женю, с её торчащим локоном в виде вопроса. Ту, которая тоже не хотела, чтобы этот вечер закончился.

— Всё, всё, — рассмеялась она, отпрянув. — А то мама увидит. Ругаться будет, что с мальчиками дружу.

— У меня, кстати, тут тоже мама есть. Дома убирается у меня. И ждёт.

— Виола? — уточнила она.

— Ага. В прошлой неделе она стала ею. Хотели мы этого или нет.

— Интересная у вас там была неделя… Утром расскажешь, — сказала Женя.

— Расскажу. А теперь — доброй ночи.

— Доброй, — кивнула она.

Она открыла дверь, и на пороге её уже ждала Ольга Дмитриевна. Я успел заметить, как та проверила её — буквально с ног до головы — и затем перевела взгляд на меня.

— Спокойной ночи, Ольга Дмитриевна, — сказал я вежливо.

Повернулся и пошёл в своё новое жилище. Впервые за долгое время — в одиночестве.

Я подошёл к двери и взялся за ручку.

— Женя… Женя… Даже не знаю, люблю я тебя или нет. Но в сердце ты явно есть, как бы я ни хотел это отрицать. Может, я даже рад, что ты вернулась и уже не бегаешь там от Лены. Что мы снова увиделись. Но ты опять в циклах, и это не совсем радует. И если всё так, как ты говоришь, тогда я должен найти выход. Чего бы мне это ни стоило. И спасти тебя, — пробормотал я себе под нос.

И вошёл внутрь.

Виола уже сидела на кровати поближе к окну и смотрела куда-то вдаль. Её лицо было спокойным, но взгляд будто скользил за границы лагеря.

— Вот и снова она с тобой. Но ты растерян, да? Не можешь определить, любишь ты её или нет искренно? — спросила она, не поворачивая головы.

— Поняла, да? — кивнул я.

— Поняла. По твоему взгляду на неё. У тебя всё так же осталось чувство долга перед ней. И обида, что из-за тебя она тут. Хоть ты и не совсем виноват, — сказала Виола.

Я опустился рядом с ней на кровать и сник. Виола тихо обняла меня.

— Это даже хорошо. Может, это станет для тебя толчком — разобраться со всем этим, — мягко сказала она.

— Я боюсь… что выхода отсюда нет. И снова, проводя её туда, я просто отправлю её в небытие. Я ведь не могу знать точно, — сказал я еле слышно.

— А если нет? Может, всё-таки стоит попробовать? — ответила она, не отпуская.

— Не знаю… Истина — страшная штука. Я это понял. И чем больше понимаю, тем больше боюсь, — признался я.

— Если у вас есть шанс, то вы должны его использовать. Ну а мне придётся свыкнуться, — сказала Виола.

— Свыкнуться? — спросил я.

— Да. Так как это мой мир. А в ваш. Ты сам, наверное, понимаешь, что я не смогу туда уйти. Так что придётся мне тут страдать и жить, как мне и суждено, — ответила она с доброй улыбкой.

— Виола… — прошептал я.

— Ладно, пойдём. Проводишь меня до медпункта. А потом зайдёшь в библиотеку, как она и хотела, — сказала Виола, вставая.

— Ведь она тут… Женя, да? С прошлого цикла? — уточнил я.

— Значит, ты сразу понял, — сказала Виола.

— Понял. Ведь я ей тоже дал съесть яблоко. И она съела со мной, хоть у неё и аллергия на них, — сказал я.

— Зачем тогда пошли на такой шаг? — спросила Виола.

— Скажем так, я уже думаю, что это была ошибка. Как и с тобой, когда ты съела яблоко. Ведь в рассказе Ольги Женя помнила и страдала, смотря, как Семёны выбирают всех, кроме неё. Вот, видимо, это тоже из-за меня. Но я сам не понимаю, почему я это всё творю. Особенно в таких ситуациях. Как в тот раз, когда я увидел Лену с моей книгой, полной крови, и ножом в руках.

— Тогда можно сказать, что ты точно человек. Обычно всё это происходит на эмоциях, а их, как ни крути, никак не перебороть, — ответила она.

— Если я знаю, что она там, мне действительно нужно идти к ней? — спросил я, глядя на неё.

— Нужно. Ведь, по-моему, она и есть та, кто сидит в твоём сердце. Так что пошли, пионер… и сын по совместительству. Думаю, и ей ты нужен как никогда, — улыбнулась она, чуть пихнув меня в бок.

Я проводил Виолу до медпункта. По пути она рассказывала о неделе до моего приезда. Ничего особенного. Впрочем, я и не ждал сенсаций. Единственное, что зацепило: Женя теперь каждый день ходит к ней на осмотр. Меряет давление после утренней пробежки, сдаёт отчёты, что не курит и не пьёт.

Виола усмехнулась:

— Поверь, я сама не верю в это до конца. Но старается, чертовка быть прилежной.

Новости были и смешные, и не очень. Немного согрели, но оставили лёгкую тревогу.

Перед сценой встречи. У дверей медпункта она обернулась, пожелала мне удачи и скрылась внутри, оставив меня одного. Я повернул к библиотеке. Шёл не торопясь, как будто ноги сами вели меня. И всё думал: что же мне ей сказать?

Я немного потупился у двери и всё-таки открыл её. Скрип. Тишина. И я шагнул внутрь.

Библиотека была такой же, как я её и помнил: полки, книги, знакомый запах пыли и бумаги. Всё стояло на своих местах, будто не сдвигалось годами. Даже за тем самым столом, за которым всегда сидела Женя, был кто-то.

Силуэт девушки.

Она склонилась над книгой. Точнее — над блокнотом. Моим блокнотом. Тем самым, в который я когда-то записывал свою историю. Не стихи, не черновики, а именно всё: день за днём, всё, что прожито.

Очки. Те же самые. Но на макушке не торчала небрежная прядь, как раньше. Зато блестело что-то знакомое. Брошь. Та самая брошь.

Я замер. Она подняла взгляд на звук моих шагов. И я увидел её. Женю.

Сердце дёрнулось — как будто кто-то резко выдернул шнур из розетки. Она посмотрела на меня сначала чужим, оценивающим взглядом. Лоб нахмурен, губы сжаты — словно проверяла, я ли это.

Но потом, будто опознав, в её глазах вспыхнуло узнавание.

— Сёма… — прошептала она.

И в следующую секунду вскочила, едва не опрокинув стол и стул, подбежала ко мне и обняла. Так, как обнимают тех, кого больше не надеялись увидеть.

— Женя… — прошептал я.

Она подняла на меня глаза и щёки всё также красные, блестящие. Будто всё это время только и ждала, что сможет, наконец, сказать:

— Я… я тоже живу с начала смены, Сёма. Как и ты. Я съела с тобой яблоко. И после мне стало плохо. Я задохнулась от аллергии быстрее, чем меня убил яд. Оно перекрыло мне воздух в горле, всё потемнело. А потом я… проснулась. В первый день смены. В автобусе. Но со мной была другая Женя. Видимо, та… из твоей книги. Та, что жила по твоему рассказу. Я прочитала её и теперь понимаю, как ты живёшь. И что ты пережил, — сказала она.

Она дрожала. И в её голосе было что-то такое, что сломало меня окончательно.

Я заплакал. Не громко, не театрально — просто слёзы потекли сами собой. И она… увидев это… заплакала тоже.

— Женя… прости, что и тебя втянул в это, — выдавил я.

Она сжала губы, как будто каждое слово сейчас будет отрывать по кусочку её самой. Я опустил голову. Проглотил ком, но он застрял где-то между стыдом и виной.

— Прости. Что в последние дни отрекался от тебя. Я думал, что если буду с ней, все будут жить так, как и должны прожить свои жизни. А получилось так, что я ничего не смог поменять. И всё из-за моей ошибки. Из-за того, что я не держу всё в себе, а постоянно вплетаю кого-то во всё это. Я всегда делаю только одни ошибки. Я… никчёмный. Если можешь — прости. Просто… прости.

— Может, присядем? — выдохнула она. — А то ноги что-то не слушаются.

— Давай, — кивнул я.

Мы опустились на старенький диван, скрипнувший, будто и он вздохнул от этой встречи.

Я смотрел ей в глаза и держал её за руку — живую, тёплую. Потом мой взгляд упал… на брошь. Она поняла, куда я смотрю, и, не говоря ни слова, сняла её с головы. Осторожно положила в мою ладонь. А сверху — свою руку.

— Она… твоя. Я её не снимала. Ни разу, — прошептала Женя.

— Эта чёртова брошь… Она причина, почему я появился тут. Если бы не было её, не было бы и меня. А если бы не было меня, не было бы этих проклятых циклов, смерти Лены и моей книги, — сказал я.

— Зато она дала мне шанс встретить тебя, — отозвалась Женя и сжала мою руку чуть крепче. — Но ты ведь сказал, что судьбу изменит тот, кто пишет её сам… Значит, ещё не всё потеряно. И ты сможешь её переписать. Ты ведь писатель, Сёма.

Я посмотрел ей в глаза. Такие же, как раньше. Только глубже.

— Я ещё не знаю, получится ли. Но пока нам надо будет просто жить, как и прежде. И не говорить никому. Даже той Жене. Пусть никто не знает, что ты помнишь, кроме Виолы. Она знает, но понимает, что не стоит рассказывать. Так что притворись, что ничего не помнишь. Что ты просто пионерка. А я… я попробую во всём разобраться. Обещаю спасти тебя. И всех.

— Я доверяю тебе, Сёма, — прошептала она. — Я люблю тебя. Верю тебе. Ты… всё для меня. Всё.

И это было больно. Больно — слышать это. Потому что я не знал, что ответить.

Если я тут, хоть Юля и говорила, что первым Семёном был тот, её любимый, но живу здесь я, а не он, значит, лагерь снова дал мне испытание. Или второй шанс. Или всё же это не первая ветвь, а вторая, по сути. А значит, я могу ещё всё исправить, — подумал я.

— Ладно. Пошли. Я провожу тебя, книги понесу. Но, Женя… Ты просто живи. Как все. Лагерь не любит, когда кто-то идёт против шерсти. А я теперь… я во всём должен разобраться сам. Раз уж все на это надеются.

Мы взяли книги и вышли из библиотеки. На улице мы особо ни о чём не говорили. Просто шли молча, слушая, как лагерь засыпает.

Шорохи. Сверчки. Скрипы вдалеке.

У меня в голове крутился ураган. А у Жени, наверное, было что-то совсем иное. Может, умиротворение. Простая радость: рядом снова иду я. И есть кому нести книги.

Она не торопилась. Шла медленно, будто хотела, чтобы дорога не заканчивалась. Я же — наоборот. Уже ждал утра. Ждал момента, когда можно будет попытаться расставить хотя бы пару точек над «и».

Когда мы подошли к дому, где жили Славя и Женя, нас уже ждали.

Славя сидела на ступеньках, глядя в темнеющий лагерь. В её позе было что-то мечтательное, будто она вглядывалась в прошлое, которое ей здесь всегда нравилось.

Заметив нас, она поднялась.

— О, Женя! Вот и дождалась тебя. Я, как всегда, ключи забыла. Сижу тут, жду, пока ты свои книжки принесёшь, чтобы мне почитать перед сном, — Славя улыбнулась мягко и по-доброму.

Потом её взгляд скользнул на меня.

— Ого, и новенький с тобой? Меня, кстати, зовут Славяна, но все зовут просто Славя.

Женя кивнула, явно собираясь взять слово:

— А это — Семён.

— Приятно познакомиться, — сказал я, чуть поклонившись.

— Вот вы даёте. Быстро нашли себе парня, — хмыкнула Славя. — Не думала, что вы, Жени, такие стремительные.

Но в её голосе не было колкости — только тёплая ирония.

Женя чуть смутилась. Я заметил, как она мельком посмотрела на меня. В её взгляде вдруг промелькнуло удивление. Будто только сейчас до неё дошли мои слова о «другой Жене».

— Ты уже говорил… со второй Женей? — прошептала она.

— Ну, знаешь, — ответил я так же тихо. — Её попросили встретить меня, вот и встретила с Виолой.

— И как тебе лагерь? — вмешалась Славя, вытягивая ноги и облокотившись о перила.

— Красивый. Душевный. Особенно пионерки — так и радуют глаз, — усмехнулся я.

— У нас тут парень-романтик, — весело ответила она. — Надеюсь, ты не такой, как кибернетики, а то у них всё про винтики да платы. Парней у нас и так мало, а нормальных вообще на вес золота.

— Не переживай. Я не такой, как твои кибернетики. Платы и болты не люблю, — подмигнул я.

Женя вдруг посуровела.

— Всё, Славь, пошли. Семён, наверное, устал после дороги. Пусть отдохнёт.

В её голосе послышалась ревнивая нотка. Или мне показалось?

— Доброй ночи, Семён, — сказала Славя и мягко улыбнулась.

— Доброй ночи, девочки, — ответил я.

— Доброй, — чуть слышно добавила Женя.

Они скрылись за дверью, оставив меня наедине с вечерним воздухом и своими мыслями. И чем-то ещё. Чем-то щемящим, ещё не оформленным. Но точно важным.

Я пришёл домой, захлопнул дверь за собой и остановился посреди комнаты.

— Чёрт возьми… почему всё так? Почему всё так произошло-то?.. Я не понимаю. Я… не понимаю! — выдохнул я. Почти выкрикнул, не сдержавшись.

Руки сами потянулись к голове, и я чуть не выдрал себе волосы, пока опускался на кровать.

Дом был пуст. Я в нём — один. Как и жил до лагеря. Я уже когда-то привык быть один. Но и отвык от этой серой пустоты. От одиночества, которое, казалось, давно выветрилось. А теперь вот — оно. Снова со мной. Как намёк.

Ведь я уже заметил, что этот эффект бабочки всегда действовал тут, в лагере, на опережение. Своими выходами показывал, что меня ждёт в будущем. Вот и сейчас мне показалось, что всё идёт к этому.

Только окно было единственным, что связывало меня с лагерем. Там, за стеклом, меня вроде бы кто-то всё же ждал.

Я разделся и лёг на кровать.

Этот уголок — моё пространство. Клочок лагеря, где я, как ни странно, хозяин. Хотя, что за хлипкий хозяин без чайника, печенек и музыки? Даже блокнота нет, чтобы записать мысли. Только я, подушка и пустая вторая кровать. Она пустует. Или тоже ждёт кого-то. Может, кого-нибудь поселят. А может, и нет. Не знаю. Но знаю одно — лучше спать. Лучше утонуть в темноте, чем разрывать себя вопросами, на которые нет ответов.

Я закрыл глаза. И просто доверился сну. А во сне мне снился лагерь. Но не тот, что я знал.

Всё было серым. Деревья будто выгорели. Трава лежала придавленная, как после чьих-то шагов, слишком тяжёлых для пионеров. Небо нависло низко-низко, будто потолок плохо построенной декорации.

Я шёл по центральной площади, а звуки — шаги, дыхание, даже ветер — будто прятались за ширмой. Всё казалось липким. Застывшим. Чужим. И тогда я увидел себя.

Пионера который стоял у ворот. С той же чёлкой на глазах, в той же форме. Только на лице — ухмылка, которую я уже ненавидел больше всего.

Он жевал травинку и смотрел прямо на меня, как старый знакомый, у которого накопились претензии.

— Как я и говорил, судьбу не поменять, как ни крути. Свыкнись и жди своей кончины. Ведь скоро я заменю тебя, а ты просто уйдёшь в небытие, — сказал он.

Он сделал пару шагов, не отрывая взгляда, и ткнул пальцем мне в грудь.

— И всё же никто не виноват, кроме тебя самого, спаситель чужих жизней. Они все застряли из за тебя. Ты запустил это колесо, и теперь мы в нём, как хомяки. И всё потому, что ты хотел быть героем.

Он усмехнулся.

— А стал якорем, долбоёб.

Я хотел что-то сказать. Хоть слово. Но не смог. А он просто исчез, оставив меня одного.