Белый кролик

Оно и к лучшему.

Гораздо легче стало, ловко маневрируя под прицелом преисполненных одобрения, опьянения и похоти взглядов откуда-то снизу, между стаканами, бокалами, рюмками и руками, наклониться к одному из гостей «Счастливой Семёрки». Отодвинув чуть-чуть в сторону от его лица руку с бокалом словно светившейся голубым неоном жидкости, поцеловать его.

Едва не свалившись при этом ему на колени со столешницы.

Водка с клюквой, текила, коктейль моего соучастника, помада и, кажется, слёзы, делали поцелуй на вкус очень ироничным.

Появились секунды на то, чтобы подумать, чего я сейчас хочу.

Может быть, стоило вернуть себе контроль.

Хотя бы чуть-чуть.

Стоило перестать мешать бухать несчастному, который стал, сам того навряд ли желая, одним из центральных действующих лиц моей личной драмы.

Когда мне наконец надоело его целовать, я простояла ещё какое-то время над душой этого лица, вжимая пальцы в край столешницы где-то между протиравшими её от наверняка не раз разлитой тут за сегодня выпивки коленками.

Долго стоять так было не слишком приятно.

Калейдоскоп событий сменял одно на другое настолько быстро, что все они, как будто бы, сливались в одно. Когда нашла футболку, сумочку и обувь, жертва поцелуя уже угощала меня новым коктейлем.

Не стала спрашивать его имя.

Не дай Бог, он окажется тоже Толиком.

Он тоже не стал спрашивать моё. Что даже стало чуть-чуть обидно в какой-то момент, но обида очень быстро была утоплена в новой порции выпивки, которой теперь меня угощал мой новый безымянный друг.

Наверное, нам не стоило знать имена друг друга.

Он что-то говорил мне. Не слишком много и информативно, как мне казалось в моменте. Также не слишком много и информативно отвечала ему я, пока мысли прыгали от очередного удивления тому, как много моё тело может содержать в себе слёз к тому, что кожа где-то под футболкой стала омерзительно липкой.

Где текила и пот смыли с меня жалкие остатки персиковых духов, с которыми ещё не успели справиться сигареты и холодный ветер сентябрьской ночи.

А мне, в свою очередь, не стоило больше беспокоиться о том, что вообще-то мой телефон разряжен, и я не смогу вызвать себе такси домой. Ведь очень скоро мой собеседник предложил мне поехать куда-нибудь, где не так громко и людно.

Не стала думать дважды.

Когда мы ждали такси на улице, мой собеседник продолжал что-то говорить.

Меня это не устраивало.

Не способная, да и не желающая поддерживать наш диалог, едва ли не падая на дрожащих, подкашивающихся ногах в его объятия, заставила его молчать единственным казавшимся в моменте приемлемым способом сделать это.

Таксист всю дорогу проявлял чудеса выдержки, сохраняя внимание на дороге, пока на заднем сидении его машины мы с новым знакомым продолжили закреплять делом случившееся со мной несколько часов назад расставание.

О чём, наверное, я буду жалеть.

Когда-нибудь потом.

Когда поцелуи на заднем сидении такси с человеком, имени которого не знаю, перестанут быть такой необходимой терапией.

3.

Просыпаться не хотелось.

Наверное, я засыпала раза два, или три. Прежде, чем глаза всё-таки открылись, и через туман похмелья и близорукости до агонизирующих синапсов дошло, что нахожусь не в своей комнате.

Не в своей квартире.

Осознание заставило резко подскочить.

По крайней мере, попытаться это сделать.

Голова ответила на попытку выполнить хоть какое-то движение тела выстрелом боли в висок; но куда более чувствительным ударом стало осознание собственной наготы.

Как могла, завернула себя в одеяло, скомканное где-то в ногах. И сделала это очень вовремя: как только хоть как-то прикрылась, уловила боковым взглядом движение в комнате.

Движение было мутным пятном, одетым в джинсы и перекошено застёгнутую рубашку. Движение курило, наполняя и без того прокуренную комнату едким запахом дерьмового табака.

Движение протянуло мне открытую стеклянную бурую бутылку.

Схватилась за неё свободной от одеяла рукой и сделала несколько глотков, столь небрежных, что какая-то часть, как выяснилось, пива, пролилась через края губ на бело-голубой пододеяльник.

Чем сильнее прояснялось сознание, тем сильнее хотелось поскорее одеться.

Покончив с пивом, заплетающимися ногами встала с кровати и принялась судорожно искать свои вещи, всё также не выпуская из крепко сжатых пальцев одеяло.

Несколько раз чуть не упала, то спотыкаясь о собственные ноги, то поскальзываясь на использованных презервативах, но смогла найти, как мне казалось, всё.

Кем бы ни был мужчина, который зашёл в комнату и вручил бутылку, он учтиво покинул помещение, предварительно собрав с пола резинки, когда увидел, что у меня не слишком ловко получается совмещать удержание одеяла и надевание трусов.

Как его зовут?

Не могла вспомнить.

Напротив, тело помнило о минувшей ночи очень много.

Очень много такого, что хотелось бы как можно скорее забыть.

Одевшись, нашла сумочку и принялась искать в ней коробку с линзами. Поиски отняли ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы вспомнить: вообще-то, я вчера их выбросила.

Очки.

Нужно найти очки.

Довольно сложная задача и без поправки на чужую квартиру. И того, что я не помнила, где и при каких обстоятельствах сняла их.

Лучше бы помнила это, чем некоторые другие события.

Три раза чуть не упав и чуть больше раз — проклиная всё на свете в целом и себя за вчерашнее поведение в частности, в итоге нашла их под кроватью, едва заметно торчащими краем оправы из-под простыни.

Чуть не наступила на них.

Кажется, хозяин квартиры предложил мне кофе, крикнув через стенку.

Не смогла никак ответить.

Достала из сумочки телефон.

Конечно же, зарядить его я минувшей ночью так и не удосужилась.

Наверное, было бы разумно согласиться на предложение выпить кофе и, воспользовавшись этим временем, всё-таки оживить устройство; но разумно действовать не получалось.

Лучше как можно скорее отсюда свалить.

Когда хозяин квартиры, имя которого по-прежнему не могла вспомнить, пришёл в комнату, смогла из себя выдавить только:

— Вызови мне такси… Пожалуйста.

Тихим, дрожащим голосом.

Кажется, вчера вела себя несколько более уверенно.

Сейчас же, непроходящие чувство стыда и желание провалиться сквозь землю как можно быстрее и глубже, сняли с меня остатки уверенности также ловко, как я — футболку вчера на столешнице барной стойки.

Твою мать.

Я танцевала на столешнице барной стойки без футболки.

Эта мысль сжала мою голову в тиски, вызывая новые вспышки боли.

К счастью, мужчина не стал спорить. Только уточнил адрес, куда мне надо попасть, и приступил к выполнению моей робкой просьбы.

Я же поспешила покинуть комнату.

Надела куртку Толика.

Зачем-то проверила, на месте ли нож.

Нашла обувь.

Старые, разношенные кроссовки по-плюшевому уютно обволокли собой ступни. Как только это произошло, я вылетела из квартиры незнакомца, как пробка из бутылки и, понятия не имея даже, на каком этаже нахожусь, пошла, насколько это сейчас получалось, быстрым шагом к лестнице.

Так и не получилось посчитать пролёты.

Голова была очень сильно занята другим.

Машина, номер и цвет которой мне сообщил перед выходом хозяин квартиры, в которой проснулась, уже ждала возле подъезда. Быстро. Села на заднее сидение седана и, кажется, только сейчас смогла наконец выдохнуть.

Дорога к университету — а именно его адрес я назвала — пролетела незаметно.

Вышла из машины слегка заранее. Не хотелось помятой выходить из такси прямо возле главного входа, к тому же, ещё и с опозданием — часы на приборной панели такси подсказали, что первые полторы пары были мной благополучно пропущены.

Стоило подготовиться к появлению перед фасадом здания университета. Вероятно, очень сильно исправить для этого собственный фасад.

Преодолеть для начала страх смотреть на своё отражение. Была уверена в том, что ничего хорошего сейчас я там не увижу.

Как только моё отражение продемонстрировало себя во всей красе на поверхности складного карманного зеркальца в зелёной пластиковой рамке — поняла, что была права.

Выглядела примерно также отвратительно, как чувствовала себя.

Ведь с тем, как прояснялось похмельное сознание, начала всё отчётливее понимать, что произошло несколько часов назад.

Чувствовала и осознавала себя так, словно проснулась на помойке, а не в сравнительно опрятной, хотя и изрядно прокуренной, квартире, в одной комнате с относительно симпатичным мужчиной.

Впрочем, наверное, там мне сейчас и было место. На чёртовой помойке.

Туда меня отправил Толик.

В чужую постель.

На помойку.

Сделав второго за всю мою жизнь мужчину мутным безымянным пьяницей из сомнительного клуба.

По крайней мере, достаточно вежливым, чтобы утром просто оплатить мне такси и не приставать с разговорами или попытками затащить в койку ещё раз. Не уверена, что было бы хуже.

Впрочем, сколько бы я ни сваливала в мыслях ответственность за своё поведение вчера на бывшего парня, легче от этого не становилось.

Не получалось оправдать себя.

Получалось прийти к другим выводам.

Кажется, вчера под действием спиртного было очень просто мнить себя хищницей, что охотится в ночи на ничего не подозревающую жертву, каковой стал мой безымянный номер два.

Сегодня от моей хищной натуры остались только тошнотворный букет самых разных вкусов во рту.

Футболка под курткой от этой мысли начала стягиваться на мне. Одновременно сжимать, не позволяя сделать вдох; и, как будто бы, исчезая. Заставляя чувствовать себя голой.

Очень сильно хотелось курить.

Принять душ.

Забраться глубже в гнездо из пледов и не покидать его лет сорок.

Прыгнуть под поезд.

Провериться на венерические.

Сама не поняла, как оказалась согнувшейся, облокотившейся на стену здания и уставившейся через скатывающиеся по переносице очки на лужу своего богатого внутреннего мира между кроссовками.

Сдержать следующий порыв рвоты так и не смогла.

Ёбаный свет…

Захотелось поскорее отсюда уйти.

В универ.

Уже там привести себя в порядок, насколько это возможно, и пойти на третью пару. Желательно, найти там себе место в дальнем углу, подальше от других студентов.

Не успев даже толком подумать об этом, вынула нож из кармана куртки и переложила в задний карман джинсов. Сняла тёмно-синее напоминание о закончившихся отношениях, слегка приправленное содержимым некогда моего желудка, скомкала и выбросила в ближайшую урну.

Кажется, раздеваться тогда, когда делать этого не стоит, начинает входить в привычку.

Как и поправлять макияж в общественных туалетах.

Университетский, впрочем, был светлее и чище клубного. Не сильно, но, по крайней мере, стены не были изрисованы маркерами и измазаны одному Богу известно, чем.

Добавляло света и огромное окно с подоконником, не менее массивным, чем барная стойка, на столешнице которой мне довелось вчера отжигать.

От этого воспоминания передёрнуло.

Продолжая рассматривать своё, всё ещё стрёмно выглядящее, но уже как-то чуть получше после короткого сеанса рисования карандашами и кисточками, снова начала думать.

Не те мысли, которые хотелось бы.

Перестать думать.

Но не так, как вчера.

Какое же это дно…

Чем больше, чётче, громче и яснее работали извилины в голове, тем больше это всё походило на то, что они стремятся сожрать друг друга с говном. Примерно также, как я себя сейчас. Тем больше это всё походило на кошмар, ставший явью. Кошмар, из которого нет выхода, а всё, что выходом казалось — лишь заход на новый виток спирали.

Становилось страшно даже пытаться представить, что в её центре.

Страшно до оцепенения. До тошноты. До дрожи в руках и коленках.

Перестать думать.

На это отлично сработал громкий звук университетского звонка, ознаменовавший собой окончание второй пары.

Пора покинуть туалет.

Влетела лицом, которое только-только едва получилось хоть как-то починить, в что-то с текстурой бежевого клетчатого пиджака. Вскрикнула, скорее от удивления, чем от боли, и совершенно точно чуть в очередной раз за утро не уронила очки.

Закономерное последствие того, что, вылетев из туалета, я шла, не глядя перед собой.

Подняв голову и собравшись уже неловко извиняться перед препятствием, с которым столь неожиданно вступила в контакт, увидела, что этим препятствием оказался Кирилл.

— Мамочки…

— Эй, и тебе доброе утро, — констатировал он.

— Что? А…

— Почему на первые пары не пришла?

— Проспала.

— Исчерпывающе, — кажется, он усмехнулся. Очень захотелось сейчас эту усмешку запихнуть ему поглубже в глотку, — Всё нормально? Видок у тебя… Болезненный.

Вопрос поставил меня в ступор.

Одновременно хотелось сказать однокурснику, что не нормально нихрена. Может быть, даже вынудить его принять участие в долгой эмоциональной, драматичной и очень слезливой исповеди, преисполненной ненависти к Толику, к себе, да и ко всему миру в целом; и послать его с такими заходами дальше учиться разговаривать с девушками.