Ложь на тонких ножках

– Вы повторяете это как заклинание, – заметила я. – Но верите ли вы в это сами?

Он не ответил. Полез в карман, достал сигарету, затем замер, вспомнив, где находится.

– Курите, если хотите, – сказала я, приоткрыв его стекло. – Мои нервы сегодня тоже не сахар.

Он закурил, глубоко затягиваясь, и дым тут же был вырван струей ледяного воздуха и унесен в темноту.

– Что вы надеетесь найти в Балаковске? – спросил он после паузы. – Дом пуст. Полиция все обыскала, сняла отпечатки.

– Я буду искать то, что полиция даже не пыталась найти, – ответила я. – Они разыскивали следы преступления: кровь, взлом, признаки борьбы. А я буду искать следы жизни: кто приходил в дом в последние дни, о чем говорили соседи на лавочке. Что он покупал в местном магазине, с кем спорил, с кем смеялся. Всякая ложь, господин Фомин, имеет оборотную сторону – правду, которую пытаются прикрыть. Я буду эти покровы сдирать медленно и, возможно, даже с удовольствием.

– Бабка Варя знала Таню, дружила с моей матерью. Это она после похорон рассказала мне про Алексея. Без ее участия я бы так и остался в неведении.

– Хранительница семейных тайн, значит, – кивнула я. – Интересный персонаж. И почему она решила расколоться только после смерти вашей матери, а не раньше?

– Мать взяла с нее слово молчать, хотела унести эту тайну в могилу с собой. Но у Вари, видимо, совесть заговорила или что‐то еще.

– Или что‐то еще, – повторила я за ним. – У нее есть семья?

– Внучка Катя, примерно ровесница Алексея. Она… – Он запнулся, подбирая слова. – Кажется, он был к ней неравнодушен, и она к нему тоже.

«Новая ниточка, – подумала я. – Романтика – вечный двигатель проблем и источник дурно пахнущих историй».

– А друг Аркадий? Как он относился к Кате?

Фомин нахмурился, вглядываясь в темноту за окном.

– Не знаю. Думаю, нормально. Он всегда держался в тени, помогал по дому, чинил технику. Иногда у меня было чувство, что для Алексея он был, скорее, верным оруженосцем, чем равным другом. Хотя сам Алексей это яростно отрицал.

– Ревновал бы Аркадий, если бы Алексей и Катя стали парой? – спросила я прямо.

Вопрос повис в воздухе, наполненном табачным дымом и напряжением. Фомин медленно, почти ритуально потушил сигарету в пепельнице.

– Возможно, – наконец выдавил он. – Он очень привязался к Алексею. Как к брату, к единственной настоящей семье. Появление девушки могло изменить баланс.

– Баланс, – кивнула я, – люблю это слово. Именно из-за нарушения этого самого баланса обычно и летят головы. А что за фрукт Ульяна, которую вы упомянули?

Фомин поморщился, будто откусил лимон.

– Соседка, моя бывшая одноклассница, между прочим. Веселая, громкая, одинокая. Муж сбежал от нее, еще когда мы в институте учились, она неисправимая кокетка до мозга костей. К ребятам по-своему приставала – то обедом накормить, то постирать предложит. Алексей отшучивался, а Аркадий, бывало, помогал ей по хозяйству. Но она ему по возрасту в матери годится.

– Тем не менее женщина она привлекательная? – настаивала я.

– Для своих лет – да, не спорю. Но Аркадий не мог с ней… встречаться. – Он запнулся, поймав мой выразительный взгляд. – Черт, не знаю. Все могло быть: он молод, она одинока, гремучая смесь.

– Полиция проверяла ее алиби на время исчезновения?

– Проверяла. Сотрудники говорят, была дома одна, но это никто не подтвердил.

– Значит, может и врать, уже интересно. А кавалеры у нее водились? Кто‐нибудь ревнивый?

Фомин на секунду задумался.

– Говорили, что к Ульяне похаживал охранник из местного супермаркета. Фамилия Столбцов, кажется, угрюмый такой детина.

– Вы его видели? Он мог ревновать Ульяну к вашим ребятам?

– Видел мельком, и да, вполне возможно. Взгляд у него мрачный, собственнический.

Я перестроилась в правый ряд, обгоняя длинную, как удав, фуру. Мозг работал, раскладывая пасьянс из новых лиц. Ревнивый охранник. Одинокая кокетливая соседка. Тихий друг с неясными чувствами и комплексом «вечного второго». Девушка, в которую влюблен пропавший. И где‐то в Питере – жена, кипящая от обиды и ревности. Мотивов – целый букет. Но где связь с похищением? С выкупом в пять миллионов? Это был либо очень самоуверенный охранник, либо в истории был еще кто‐то, кто пока оставался в тени.

– Слушай, Николай, – перешла я на «ты», чтобы стереть формальности и добраться до сути, – давай рассмотрим и неприятный вариант. Алексей мог сам все это подстроить? Инсценировать похищение, чтобы выжать из тебя деньги? Так сказать, взять своеобразную компенсацию за украденное детство.

Он резко отвернулся к окну, но я успела заметить, как дрогнул его подбородок.

– Нет, – сказал он глухо. – Не мог. Он не такой.

– Ты уверен? Молодой парень, выросший в бедности, внезапно обретает богатого отца. Но отец не может дать ему главного – забрать в новую жизнь из-за скандала с женой. Деньги дает, но свободы по-прежнему нет, семьи тоже. Может, он решил взять свое сам? А синяки на видео просто хороший грим.

– Это не грим! – прошипел он, оборачиваясь, его глаза в темноте вспыхнули. – Я видел эти синяки вживую, когда мы встречались. У него с детства слабые сосуды, частые носовые кровотечения, у меня та же беда. Это точно не краска! И этот взгляд… Ты сама сказала – он не сломлен, он в ярости. Так не играют на камеру!

– Хорошо, допустим, ты прав, – отступила я. – Тогда другая версия. Его похитили те, кто знает о твоих деньгах. Но почему молчит Аркадий? Или он тоже в заложниках? Или он – часть этой схемы, обиженный оруженосец, решивший стать главным героем?

– Нет. – Фомин качнул головой, но в его голосе уже не было прежней слепой уверенности. – Аркадий… он простой, честный, не способен на предательство.

– На войне и в большой денежной игре люди способны на многое, – цинично заметила я. – Особенно если маленький человек всю жизнь чувствовал себя тенью.

Мы снова погрузились в тишину, теперь уже более тяжелую. Снег усилился, превратившись в сплошную белую пелену. Дворники с трудом справлялись, скрипя и хлопая. Я сбросила скорость до минимальной. До Балаковска, если верить навигатору, оставался еще час пути.

– Что будешь делать, когда приедем? – спросил Фомин, прерывая раздумья.

– Сначала проведу тихий осмотр дома, без лишних глаз и полицейских лент. Потом будет душевный разговор с бабкой Варей. Она, как хранительница тайн, должна быть в курсе всех местных сплетен. Затем по плану визит вежливости к Ульяне. А вот тебе лучше нигде не светиться. Кстати, где планируешь остановиться?

– В доме матери.

– Это очень плохая идея, – сказала я твердо. – Если за домом следят, твое появление все испортит. Снимешь номер в самой неприметной гостинице, какую можно найти в Балаковске.

– Я не могу сидеть в четырех стенах и грызть ногти! – взорвался он.

– Можешь. И будешь, – жестко парировала я. – Или я разворачиваю машину прямо здесь и сейчас, а ты ищешь себе другого детектива. Твой сын в руках людей, которые его безжалостно избивают. – Во всяком случае, именно так пока звучала официальная версия, которой придерживается мой клиент. – Моя задача – выяснить, кто они. Твоя задача – не подсунуть им еще одного заложника в твоем лице. Ясно?

Он стиснул зубы так, что послышался скрип. Кивнул.

– Ясно.

– Отлично. Дай мне свой второй телефон, чистый. Не забыл про него?

Он кивнул.

– Связь у нас будет только по нему. Твой основной телефон оставь включенным – на случай, если позвонят те самые «ребята». Все разговоры, абсолютно все, даже с женой или с партнерами по бизнесу, записывай, они могут проговориться.

Он молча полез в портфель, достал простенький кнопочный «кирпичик», вручил мне.

– Здесь сохранен только один номер – мой, – сказал он.

Я кивнула, сунула телефон во внутренний карман куртки, где он пристроился рядом с диктофоном и перцовым баллончиком – стандартным набором для девичьей прогулки по ночным городишкам.

– Теперь опиши дом в деталях: где что стоит, какие есть ходы-выходы.

Он начал говорить монотонно, уставшим голосом, погружаясь в воспоминания. Первый этаж: кухня, заставленная бабушкиным сервизом, гостиная с тяжелой мебелью, кабинет матери, который он так и не решился переделать. Второй этаж: две смежные спальни, где жили парни. Чердак, забитый хламом. Сырой и темный подвал. Старый дом, полный призраков прошлого и, возможно, ключей к настоящему. Я слушала, мысленно рисуя планы злоумышленников, отмечая, где можно что‐то спрятать, а где – подслушать.

Пока он говорил, я мельком взглянула в зеркало заднего вида.

– Николай, – сказала я спокойно, почти буднично, – не оборачивайся и не дергайся. Позади нас, метрах в двухстах, едет серая «Тойота». Номера не местные, питерские. Я заметила ее еще минут сорок назад на выезде на трассу. Но тогда она отстала, а сейчас снова едет за нами.

Он напрягся, как пружина, его рука сжала ремень безопасности.

– Полиция?

– Сомневаюсь. Они бы уже представились по рации или пошли на обгон для проверки документов. Пригнись немного, сделай вид, что спишь.

Он наклонился, прикрыл глаза. Я плавно сбросила скорость и съехала на обочину, будто что‐то проверяя в навигаторе. Серая «Тойота» проехала мимо, не сбавляя хода. На секунду в свете фар я разглядела за рулем крупного мужчину в темной шапке, лица не было видно. Но он был один, уже неплохо.

– Проехал, – сообщила я, снова набирая скорость. – Но это переходит все границы приличия: кто‐то отследил твой выезд из Питера или мой из Тарасова.

– Светлана, – глухо пробормотал Фомин, выпрямляясь, – она могла нанять кого‐то следить за мной, не верила, что я поеду один искать Лешу.

– Или не она, – добавила я, глядя на тающие в снежной мгле задние огни незнакомца. – Твой сын исчез, и кто‐то явно очень заинтересован в твоих перемещениях. Значит, игра идет не только в Балаковске.

Я нажала на газ, увидев вдали тусклый, с размытыми огнями силуэт Балаковска. Городок встретил нас неласково: кромешной тьмой частного сектора, редкими пожелтевшими от времени фонарями и густым колючим снегом, который валил хлопьями.

И вот оно, тут как тут, знакомое тревожное чувство с привкусом адреналина, горького, острого, бодрящего. Оно заставляло сердце биться чуть быстрее, а пальцы – крепче сжимать руль. Здесь, в этой провинциальной заснеженной тьме, кто‐то знал правду, но молчал, а кто‐то лгал. Мне же, как обычно, предстояло пройти по лезвию ножа – между холодной яростью отца, сидящего рядом, и ледяной молчаливой тайной, поглотившей его сына.

– Готовься, – сказала я, сворачивая с асфальта на ухабистую, покрытую снежной кашей дорогу, ведущую в частный сектор. – Приехали. Здесь начнется не только самое интересное, но и, скорее всего, самое неприятное.

Глава 3

Пыль семейной истории и страхи будней

Балаковск встретил нас спящим, заваленный хрустящим, как капустный кочан, снегом. Улицы частного сектора вились причудливыми петлями, словно их прокладывал пьяный топограф. Деревянные дома, похожие на насупившихся стариков, прятались за высокими, потемневшими от времени заборами. Фомин, сжавшись в кресле пассажира, беззвучно указывал дорогу короткими обрубленными фразами: «Налево», «Прямо», «Вот этот дом». Голос его был глухим, лишенным всяких интонаций, будто он читал инструкцию по сборке мебели.

Дом его матери оказался на самой окраине в конце короткой тупиковой улочки, где тропинки заносило первыми. Двухэтажное строение, обшитое темным, почти черным тесом, с резными наличниками, которые когда‐то, наверное, были белоснежными, а теперь лишь уныло поблескивали в темноте облупившейся потемневшей краской. Дом выглядел не заброшенным, а намертво заснувшим. В окнах – ни огонька, ни намека на жизнь. Калитка скрипнула на ржавых петлях с таким пронзительным звуком, что, казалось, разбудила половину района.

– Я пойду с вами, – сказал Фомин, хватая дверную ручку машины с таким решительным видом, будто собирался штурмовать вражескую крепость.

– Оставайтесь греть сиденье, – категорично остановила я его, уже вылезая наружу. – Если через час я не вернусь и не пошлю сигнал, звоните Гарику Папазяну. Его номер в моем телефоне под буквой «Г». Он хоть и опер, но в душе – романтик, любит спасать дам в беде.

Фомин попытался что‐то возразить, но я уже захлопнула дверь, отрезав его от себя слоем бронированного стекла и своим решением. Морозный воздух ударил в лицо, чистый, колкий, с примесью дыма из печных труб и этой особой ни с чем не сравнимой свежестью, которая бывает только в глухой провинции ночью. Я прошла к дому по узкой тропинке, утоптанной в сугробе. Следов здесь было множество – больших, маленьких, мужских, женских. Место, судя по всему, было проходным двором.

Крыльцо скрипнуло под ногой так громко, что я внутренне сжалась. Достала фонарик и тяжелый старомодный ключ, который Фомин вручил мне в машине со словами: «От матери». Замок, к моему удивлению, повернулся с первого раза, издав громкий удовлетворенный щелчок, будто был рад, что его наконец‐то используют по назначению.