Заклинатель в погонах

Он усмехнулся краем рта:

— Да всё просто, Андрей Юрьевич. Все вокруг орали про загадку века, а я просто смотрел. Двери — стальные, окна подсобок — под сигнализацией, мышь не пробежит — взвоет сирена. Они искали сложные схемы. А я искал, где схема дала трещину. Трещина была в витрине. Знаете, та широкая, рекламная, где стояли эти дурацкие гипсовые сапоги. Она вся светилась лампочками, ярко, как новогодняя елка. И на ней — ни одного датчика на разбитие. Ни единого.

Он помолчал, давая капитану оценить этот абсурд

— Естественно, они вошли там, — продолжил Мальцев, и в голосе его прорезалась холодная уверенность. — Ночь, пустота, все спят. Подходят, присасывают вантузы и вырезают кусок стекла, как циркулем. Чисто, без звона. Кулибины, мать их. Вскрыли проход и тихо, как мыши в сыр, вползли в зал. И тут началось представление. В спешке, кто-то из них, неуклюжий, махнул то ли башкой, то ли плечом. Трах! Гипсовый сапог слетел и разбился вдребезги. Они замерли, испугались. И этот «слон в посудной лавке» видно хотел достать платок, чтобы кровь утереть или пот. Сунул руку в карман, а вместе с платком вытряхнул всякую дрянь.

Мальцев прищурился, вспоминая крошки на белоснежной витрине и продолжил:

—Угольная крошка. Обычный, скучный, грязный уголь, которым топят котельные. Я просто сложил два и два. Откуда у чистого «домушника» угольная пыль в кармане? Да с работы. Определил адрес ближайшей котельной, той самой, что чадит в соседней пятиэтажке. Туда и наведались. Они, голубчики, даже товар не скинули.

Он снова посмотрел прямо в глаза Андрею Юрьевичу, и в этом взгляде не было вызова, только спокойная сила человека, сделавшего работу. Но, помня субординацию, он вдруг улыбнулся открыто и развел руками:

— А так Конечно, повезло. Просто повезло заметить то, что они так старательно пытались не унести на подошвах.

— Ну, Витя... — Капитан затянулся так, что кончик сигареты вспыхнул злым оранжевым глазом, осветив глубокие складки у рта. Он выдохнул дым не в потолок, а куда-то в угол, словно выплевывая накопившуюся за день горечь. — Уел. Не ожидал. Признаю.

Он еще раз взглянул на него, уже без начальственной тяжести во взгляде, а с каким-то новым, исследовательским интересом, будто увидел не привычного исполнителя, а шкатулку с двойным дном.

— Ладно, черт с тобой, оформляй бумаги, — махнул он рукой, разгоняя дым. — Пойду наверх, буду слезно молить, чтобы с меня сняли все шиздюли, которые мне с утра по-отечески навешали.

Он криво усмехнулся, и Мальцев понял: оценил. Не только результат, но и то, как он его преподнес. Что ж, приятно. Виктор управился с непривычки за час ровно. Бумага легла ровно, формулировки — как лезвие, не подкопаешься. Не забыл отметить о поручении следователя на осмотр витрины, помедлив секунду, вывел Юлину фамилию.

Зачем? А черт его знает. Можно было и себя подать, геройствовать любят все, у кого мозгов меньше, чем амбиций. Но Юля... У нее глаза такого редкого голубого оттенка, какой в природе бывает только ранним утром над озером. И, что важнее, память у нее отличная. Зачем рубить сук, на котором, возможно, завтра придется сидеть в обнимку с этой самой симпатичной девушкой?

Нет, Виктор дураком не был. Себе дороже. Пусть начальство тешит себя мыслью, что он альтруист. Так спокойнее. Репутация — та же валюта, только курс у неё плавающий. И теперь имеет смысл заняться её повышением.

Мальцев закончил с документами. Один. Капитан всё ещё торчал у начальства. Лёха сорвался пятнадцать минут назад. На ходу крикнул, чтобы подтягивался. Мол, ждать не будет. Обед — святое.

Побежал он в «Ромашку». Заведение с немудрёным названием, зато проверенное. Там вечно тёрлись опера и следаки. Шумно, дым коромыслом, но весело. И цены не кусались. Хозяин — Гиви, здоровенный грузин. Брат его когда-то крепко задолжал одному следователю, и теперь Гиви кормил нас почти бесплатно. Мы этим пользовались. Бессовестно и с аппетитом.

Братки туда не совались. Почти. Один раз появились, и тот случай запомнили. С тех пор — идиллия. Полная и нерушимая.

Перед самым выходом Мальцев задержался у стеллажа. Смотрел корешки, пробегал глазами названия. Выбирал не для развлечения — для дела. Для роста. Для броска наверх. Положил на свой стол «Судебная психология», «Криминология», «Судебная экспертиза», дал себе задание после обеда разобрать срач на столе и пролистать книги. За те столетия, которые провел Маг пятого круга Аш-Шарим в своём мире постоянно совершенствуясь, стал обладать идеальной памятью. Теперь достаточно пролистать разок, книгу или свиток — и знания остаются в голове мертво, намертво, по полочкам. Навечно.

Вышел, запер дверь. Здание РОВД осталось за спиной. Виктор брел по улицам, раскаленным добела. Он жался к деревьям, перебегал от клочка тени к другому, прятался в этих островках спасительной прохлады.

А потом пришлось проверить себя. Внутренний взор, который раньше упирался в бескрайнее море Силы, теперь наткнулся на сухое, обмелевшее дно. Источник, его гордость, то, чем привык мерить свое превосходство, был не просто пуст — он был искорежен, смят, словно по нему прошлись молотом. Экстренный переход, разорвавший ткань миров, обошелся магу куда дороже, чем он думал. Аш-Шарим заплатил не просто усталостью — самим объемом, самим сосудом магической силы. Теперь маны хватало на пару жиденьких низкоуровневых плетений. Жалкий плевок вместо удара грома. А потом — сутки. Почти сутки глухой, ватной пустоты, пока организм будет по капле, с мучительным скрипом выцеживать из пространства, напрочь лишённого магических линий драгоценную энергию.

Мальцев сел прямо на бордюр, наплевав на приличия этого мира, и устроил ревизию своему арсеналу. Та еще проверка: что осталось от мага, когда от него ушла магия? Ровно то же, что от воина, потерявшего меч и руку. Смотрел, перебирал, ощущал горький привкус на языке — выбор оказался до отвратительного мал.

Нет, кое-что, конечно, работало. Поиск ауры — заклинание «Путеводная Нить». Очень ценное заклинание в его положении. «Малое исцеление» — не божественная регенерация, конечно, но сделать диагностику, царапину затянуть, синяк свести, убрать ломоту в перегруженных ногах. И, наконец, «Подчинение». Вот с ним вышла и вовсе насмешка судьбы. Раньше он им перекраивал реальность, снимал целые пласты памяти, вживлял новые, менял убеждения, как перчатки. Человек был мягкой глиной, из которой Аш-Шарим лепил все, что ему было угодно. Теперь — обрезок, куцая тень былого величия. Подчинение съежилось до одной-единственной функции: он со стопроцентной уверенностью мог понять, лжет ему собеседник или говорит правду. И все. Ни контроля. Ни вмешательства. Ни даже легкого внушения. Просто детектор. Чуткий, да — но не более того. Стоило прорывать ткань миров, чтобы стать ходячим полиграфом?