Мара и Чума

Мара разлила чай, нарезала колбасу и сыр, поставила на стол корзинку эклерами. Пирожные были свежайшие.

— Ты не горюй, — говорила Мара с чашкой в руках. — Вылечу тебя. Но за лечение возьму дорого.

— Я согласен!

За окном мелькнула тень. Сергей обернулся и увидел, как на ограду палисадника запрыгнул чёрный кот с белой манишкой на груди. Это был роскошный котище: крупный, пушистый, такой же мордастый и зеленоглазый, как Мара. Кот подобрался, прицелился и прыгнул. С расстояния в полтора аршина котофей попал в крохотную форточку, открытую ради тёплого сквозняка. Кот приземлился на половике и вопросительно глянул на штабс-капитана.

— Это твой? – спросил Сергей Мару.

— Мой.

— А как звать?

— Веником.

— Почему?

Кот прошёлся по комнате с независимым видом, вдруг сиганул на стол, схватил кружок колбасы и бросился наутёк. Хлоп! – Мара с размаху треснула подлеца веником по филейной части.

— Вот поэтому!

Кот кувыркнулся, но добычу не выпустил и скрылся за печкой. Аннушкин хотел расспросить девушку, каким образом у неё в шкафу очутилась посуда с Императорского фарфорового завода, но не успел. За окнами протарахтел и остановился легковой «делано-бельвиль», похожий на карету с приделанным спереди бочкообразным моторным отсеком. Гнусаво рявкнул клаксон. На заднем сиденье автомобиля Сергей разглядел полную круглолицую даму средних лет в широченной шляпе с перьями и узнал в ней Анну Александровну Вырубову, бывшую фрейлину и ближайшую подругу Государыни. Офицер мельком видел её в царскосельском госпитале, где Вырубова отбирала выздоравливающих для своей лечебницы. Там нанятые придворной дамой мастера занимались незаметным, но очень важным делом: обучали искалеченных солдат ремёслам, способным обеспечить инвалидов сверх небольшой военной пенсии.

Анна Александровна с помощью шофёра выбралась из автомобиля и заковыляла к калитке, опираясь на трость.

— Марочка! — раздался голос Вырубовой из сеней. — Выручай! С Алексеем Николаевичем беда. Бегал на солнцепёке и добегался: носом кровь пошла и не останавливается. Боткина нет на месте, до Григория Ефимовича не дозвониться. На тебя одна надежда. А этого подлюку Деревенько своими руками придушила бы. Ему же приказали: сдерживать!

Мара уже нагребала в сумку какие-то пакетики из шкафа.

— Ничего. Не впервой. Вылечим Малого.

Ведьма сунула Аннушкину в руки ещё тёплый примус.

— Держи. Поедешь со мной, поможешь.

С примусом в руках офицер сидел в просторном салоне «делано-бельвиля», мчащегося по вечернему городу и до него постепенно доходило, в какую историю он влип. Алексей Николаевич, он же Малой, он же наследник императорского престола — вот кого собралась спасать Мара. В газетах здоровье цесаревича не обсуждалось, но в приватных разговорах не раз звучало страшное слово «гемофилия». Болезнь неясного происхождения, по-видимому наследственная, от которой кровь не свёртывается в ране и больной рано или поздно погибает от непрерывного кровотечения из самой пустячной царапины. А что знает о гемофилии бывший зауряд-врач Сергей Аннушкин? Чуть больше, чем ничего. У штабс-капитана появилось неодолимое желание выпрыгнуть из машины на ходу и спрятаться в кустах. На беду, в Царском Селе и кустов-то приличных не имелось. Только идеально подстриженные газоны. Господи, когда же этот день закончится?

«Делано-бельвиль» остановился у колоннады Александровского дворца, летней императорской резиденции. Вырубова выбралась из автомобиля и заковыляла так бодро, что Сергей с примусом и Мара с сумкой через плечо едва поспевали за ней. Семья Николая II жила в боковом флигеле дворца. Взрослые занимали первый этаж, детские комнаты располагались на втором. На лестничном марше Анна Александровна остановилась, борясь с одышкой. Сергей с Марой подхватили её под локти, намереваясь помочь.

— Марш! — скомандовала Вырубова и ткнула тростью вперёд, словно раненый командир, бросающий войско в атаку. Молодые люди оставили Анну Александровну и в три прыжка одолели лестницу. В коридоре второго этажа их уже ждали.

— Сюда, сюда! — незнакомая женщина, фрейлина или камер-фрау, чёрт их разберёт, замахала рукой.

В детской Сергей застал императрицу Александру Фёдоровну с опухшим от слёз лицом и встревоженную великую княжну Ольгу. Непривычно было видеть Государыню и цесаревну без апостольников, в просторных домашних платьях. Здесь же в детской находились рослый упитанный дядька-матрос в белой форменке и субтильная нервная личность в партикулярном платье. Лейб-педиатр, надо полагать. Цесаревич, бледный как воск, лежал в постели, из его ноздрей торчали окровавленные ватные турунды, на исподней рубашке мальчика алела кровь. Сергей встретился взглядом с Александрой Фёдоровной и понял: придворный этикет сейчас неуместен. Даже на «здрасте» времени нет. Штабс-капитан глянул на медицинский столик у кровати цесаревича и мгновенно обрёл почву под ногами. Разбитые кровоточащие носы не были частым явлением в Измайловском полку, но скажем так: случалось. И Сергей знал, что надо делать. Он присел на кровать к Алексею.

— Привет! Вспомнил меня? Сейчас я буду тебя лечить. Потерпишь?

Цесаревич кивнул, коснулся пальцами бинтов на лице штабс-капитана.

— Смешная маска.

Сергей обернулся к лейб-медику:

— Я намерен сделать заднюю тампонаду носовых ходов.

— Да-да, конечно, — закивал врач.

Аннушкин обратился к Ольге:

— Будете мне помогать. Дайте спирту, протереть руки.

С третьей попытки Сергею удалось протолкнуть нити в носовые ходы Алексея. Мальчик, привыкший к медицинским манипуляциям, стойко перенёс неприятную процедуру. Аннушкин увидел в носоглотке пациента концы ниток, пинцетом вывел их наружу и привязал к ним ватный тампон. Потянув за нитки, врач втащил его внутрь. Тампон плотно закрыл устья носовых ходов в носоглотке больного. Осталось аккуратно завязать концы ниток под носом у мальчика и затолкать свежие турунды в окровавленные ноздри. Теперь носовые ходы закупорены спереди и сзади. Но кровь больного гемофилией не свёртывается и пропитывает ватную укупорку. Сергею удалось замедлить кровотечение, но не остановить.

Вжик, вжик, вжик — Мара подкачала воздух в примус и разожгла его. Девушка поставила на огонь кастрюльку с водой и высыпала в неё толчёную древесную кору. Вода быстро вскипела и кора разварилась в коричневую кашицу. Мара остудила её и стала накладывать на переносицу, лоб, скулы наследника. Потом взяла мальчика за руки и тихонько запела. Все, кроме ведьмы, замерли. Аннушкин чувствовал себя свидетелем языческого обряда, смысл которого он не понимал. Мара замолчала, и стало так тихо, что слышался шелест листвы за окном. Где-то в парке протарахтел автомобиль и остановился, скрипнув тормозами. Алексей уснул.

В комнату вихрем влетел Боткин, распространяя вокруг запах коньяка. Похоже, они с Кравковым не остановились на «бальзаме Виллие». Лейб-медик разинул рот, чтобы привычно разнести всех, увидел цесаревича и осёкся.

— Без сознания? — прошептал врач.

— Спит.

Боткин заметил Аннушкина.

— Наш пострел и тут успел, — негромко сказал он Сергею. — Что делал?

— Заднюю тампонаду, — ответил Аннушкин. — А маска из коры её, — офицер указал глазами на Мару.

Боткин нащупал пульс Алексея, удовлетворённо хмыкнул.

— Давление мерили?

— Нет. Боюсь разбудить.

Лейб-медик обернулся к Маре, указал на Аннушкина.

— Ты его привела.

Девушка кивнула. Боткин взял медсестру под локоток.

— Пойдём-ка, милая, в коридор. Сейчас я чупрыну-то тебе повыдираю! Ты соображаешь, кого привела во дворец?

Евгений Сергеевич вывел Мару прочь. «Бу-бу-бу» — доносился из коридора бас лейб-медика. Слов не разобрать, но было ясно: доктор распекает медсестру, а та возражает дерзко и непреклонно. Вскоре они вернулись, Боткин красный, словно бурак, Мара невозмутимая как статуя.

— Ладно, походатайствую за тебя перед Кравковым ещё раз, — прошептал лейб-медик Аннушкину. — А ты, ведьма чёртова, — Боткин погрозил Маре пальцем, — только попробуй не вылечить Сергея Викторовича к началу занятий в адъюнктуре. В Неве тебя утоплю, и Бог меня простит. Всё, катитесь отсюда оба, дальше я сам.

В сумерках автомобиль Вырубовой повёз Мару с Сергеем обратно через Царское Село. В начале Липовой молодые люди попросили водителя остановиться. Оба испытывали потребность пройтись и успокоить нервы после бурного визита в Александровский дворец. Мара, до сих пор молчаливая, болтала без умолку, штабс-капитан помалкивал, кивая впопад и невпопад. Вдруг девушка умолкла, глянула вверх и непроизвольно схватила Аннушкина за рукав. Глаза ведьмы округлились от страха.

Над Царским в разрывах средь облаков потусторонним гостем плыла серая туша «цеппелина» с чёрными крестами на брюхе. Зенитки царскосельской батареи молчали — вражеский дирижабль летел слишком высоко. От гондолы «цеппелина» отделились и понеслись к земле чёрные точки. Раздался протяжный свист падающих бомб. Сергей непроизвольно прикинул: упадут далеко и не опасны.

Громыхнуло где-то вблизи Александровского дворца. Земля вздрогнула под ногами, покачнулась, как при землетрясении. И почти сразу раздался треск авиационных движков. С авиастанции поднялось звено двухмоторных «лебедей», аэропланы устремились в погоню. «Цеппелин» повернул и быстро уходил в сторону Финского залива, облака поглотили его вместе с преследователями. Из облачной завесы донеслось негромкое «так-так-так» пулемётов, словно разом заработало с полдесятка швейных машинок.

Мара выдохнула и отпустила рукав Аннушкина. Ещё несколько шагов и впереди показался дом с флюгером-корабликом на коньке. У ворот стоял покрытый вечерней росой «руссо-балт».

— Скажи, Мара, — наконец решился Сергей. — Сколько возьмёшь с меня за лечение?

Девушка приосанилась, хитровато глянула офицеру в глаза.

— А ты женись на мне. Тем и расплатишься, — Мара забрала у остолбеневшего штабс-капитана примус. — Я тебя не принуждаю. Тебе решать.

Ржевский полигон

Для химических опытов на Ржевском полигоне Кравкову выделили взвод солдат из запасного батальона под командой «четырёхмесячного» прапорщика Иванова. Чин сей окончил ускоренные четырёхмесячные офицерские курсы и имел вид великовозрастного розовощёкого дитяти, шутки ради одетого в китель и стянутого офицерской портупеей. Переход от гимназической скамьи прямиком в казарму оказался слишком резок для юного питерца. Солдаты откровенно помыкали своим командиром. Не спеша, вылезли из грузовиков, неторопливо построились. Кто-то в заднем ряду чиркнул спичкой, раскуривая папиросу. Противогазы они то ли не умели одевать, то ли не хотели и изделия фабрики «Треугольник» без толку лежали в раскрытых ящиках.

— Представляете! — жаловался Иванов академику Кравкову. — Они набрали битых кирпичей на стройке за казармой и пока ехали, колотили все окна, какие только попадались нам по пути. А когда я пытался их приструнить, устроили истерику и стали рвать на себе гимнастёрки. Дескать, на смерть едем.

— Сергей Викторович, — обратился академик к Аннушкину. — Я привык общаться с аудиторией, где у студентов за спиной минимум восемь классов гимназии. А тут, я полагаю, не каждый способен написать своё имя. Ради бога, скомандуйте им.

С сентября шестнадцатого года Сергей состоял при Кравкове в звании адъюнкта и в должности мальчика на побегушках. Командовать — это он любил. Особенно, если при этом представлялась возможность славно пособачиться.

— Пошли, — Аннушкин махнул рукой юному прапорщику.

Сегодня штабс-капитан впервые показался на людях без бинтов, и отутюженный воротник кителя с тонкой полоской белоснежного подворотничка эффектно оттенял корявые ожоговые рубцы на лице Сергея. Вид у фронтовика был самый что ни на есть устрашающий.

На полпути штабс-капитан запнулся сапогом о торчащий из песка сук. По рядам запасников пронёсся смешок. Здоровая половина лица Аннушкина налилась кровью.

— Подержи.

Штабс-капитан сунул Иванову камышовый стек и обоими руками ухватился за деревяшку. Та нехотя поддалась, и в руках офицера оказалась кривая сосновая дубина в аршин длинной.

— Кто не умеет надевать противогаз — шаг вперёд! — скомандовал штабс-капитан.

Строй не шелохнулся. Внезапно все научились пользоваться средствами химзащиты. Такой расклад не устраивал Аннушкина. Он рассчитывал выжать из ситуации максимум удовольствия.

— Ты! — штабс-капитан ткнул дубиной в конопатого и, как показалось Сергею, самого наглого солдата. — Шаг вперёд!

У рыжего от ужаса побледнели даже конопушки. Шутка ли: очутиться нос к носу с господином офицером, у которого половина лица нормальная, а другая половина похожа на хорошо прожаренную котлету?

— Значит, ты утверждаешь, что не умеешь надевать противогаз? — спросил штабс-капитан тоном, не допускающим возражений.

— Я та?

— Ты та! — Аннушкин выразительно взмахнул дубиной.

Рыжий понял: сейчас сумасшедший офицер убьёт его. Медленно и с видимым удовольствием на покорёженном лице. Взвизгнув, рядовой хотел броситься наутёк, но Аннушкин схватил его.

— Какие интересные педагогические методы у моего адъюнкта, — сказал Кравков технику, отвечавшему за газобаллонное оборудование. — Я бы так не смог.

Сергей принялся трепать рыжего, как терьер крысу. Устал, выпустил слегка помятого солдата.

— Встать в строй! — рявкнул Аннушкин и, обратившись ко взводу, объявил: — Объясняю суть сегодняшнего опыта. На вас проверят защитное действие противогаза системы Зелинского и Кумманта с усиленным противохимическим фильтром. Для этого вы в противогазах поместитесь в блиндаж, и на вас выпустят удушающий газ фосген.

— А если помрём? — робко спросили из заднего ряда.

— Отпою и закопаю, — ответил Сергей. — Глянь, для тебя уже могилка приготовлена.

Штабс-капитан указал дубиной на воронку от крупнокалиберного снаряда.

— А теперь слушай мою команду, — офицер набрав воздуха в лёгкие и рявкнул: — Газы!

Солдаты поскидывали фуражки и бросились натягивать противогазы. Некоторые даже правильно. Аннушкин с Кравковым стали срывать маски с тех, кто одел кое-как и заставляли одевать, как положено.

— Становись! — скомандовал Сергей. — Нале-во! В блиндаж шагом марш! И без приказа не выходить.

Загнав солдат в укрытие, Аннушкин строевым шагом вернулся к начальнику.

— Господин академик! — рапортовал штабс-капитан Кравкову. — Испытатели на позиции. Разрешите пустить газ.

— Разрешаю, — ответил Кравков и когда Аннушкин отвернулся, выразительно покрутил пальцем у виска.

Техник отвернул вентили на баллонах. Раздалось шипение, тянущиеся к блиндажу шланги дёрнулись под напором сжатого фосгена. Некоторое время ничего не происходило. Кравков поглядывал на часы и делал пометки в блокноте. Аннушкин взял из автомобиля бинокль и глазел на окрестности. Блиндаж располагался на возвышенности, ближе к восточной границе обширного полигона. Вокруг расстилалась местность неописуемой красоты: поросшие соснами холмы и косогоры переходили в волнистую синюю даль, сквозь которую светлой лентой вилась грунтовая дорога. Далеко на востоке, под мрачным сентябрьским небом серела необъятная гладь Ладожского озера.

— Знаете, Сергей Викторович, вы очень сурово обошлись с солдатами, — заметил Кравков своему адъюнкту. — Нижние чины никогда вас не полюбят.

— Я не невеста, чтобы меня любить, — ответил Аннушкин. Моё дело приказать, дело солдат подчиниться. И спаси их Боже, если кто-то поступит не так.

— Не знаю, не знаю…, — Кравков достал папиросу, постучал ею по крышке портсигара. — Грядут перемены. Может статься, что одного командирского рыка и зуботычин окажется недостаточно для управления войсками.

— Перемены были всегда, — возразил Сергей. — Одна Французская революция чего стоит! А итог всегда один: офицер приказывает, солдаты исполняют.

Кравков закурил и тут же бросил папиросу.

— Какой-то странный вкус у табака, — пожаловался он. — Будто гнилой соломой набили.

— Фосген меняет вкусовые ощущения, — напомнил техник. — А дверь в блиндаже не герметична. Отойдите от греха подальше против ветра.

Внезапная мысль осенила Аннушкина.

— Сколько должна длиться газация?

— Полчаса, — ответил Кравков. — На большее противогазы не рассчитаны.

Медики одновременно глянули на часы.

— Чёрт! — воскликнул штабс-капитан.

Он схватил жестяную коробку с противогазом, раскрыл и стал натягивать маску.

— Сергей Евгеньевич, не рискуйте! — воскликнул Кравков. — Эти маски ещё толком не испытаны.

— А… плевать!

Аннушкин распахнул дверь блиндажа, осветил помещение электрическим фонариком. Солдаты в расслабленных позах неподвижно сидели на лавках вдоль бревенчатых стен. В первый момент офицеру показалось, что они мертвы. Но кто-то повернул голову, в свете фонаря блеснули стёкла противогаза.

— Встать, смирно!

Солдаты разом поднялись, вытянулись в струнку.

— Вы какого чёрта тут сидите? — спросил Сергей слегка осипшим голосом.

— Команды выходить не было.

— Из блиндажа бегом марш!

Час спустя штабс-капитан вёз Кравкова обратно в Петроград. Тарахтел мотор, щебёнка летела из-под колёс, мимо проносились серые чухонские деревеньки с огородами, заборами, избами, крытыми почерневшей от влаги дранкой.

— Замечательное изобретение — автомобиль, — рассуждал академик. — Едешь, куда захочешь, и плевать на расписание поездов. Мне кажется, это и есть настоящая свобода. Теперь я понимаю, почему американцы сходят с ума по машинам и на последние гроши покупают жестянки мистера Форда.

«Руссо-балт» обогнал гаубичную батарею. Могучие битюги тащили орудия образца девятого года. Командир, молодцеватый капитан на вороном коне обернулся и успел козырнуть Кравкову в проносящемся мимо автомобиле.

— Как вас угораздило попасть в строевые офицеры? — спросил академик Аннушкина.

— Немцы помогли, — ответил Сергей. — Они оказались отличными стрелками и за пару месяцев четырнадцатого года, когда мы ещё наступали, выщелкали половину офицеров в полку. Их легко опознать издалека по шашке и портупее. В полк прислали пополнение, их тоже отстреляли. Когда зашла речь о назначении унтеров на офицерские должности, полковник вызвал меня и сообщил, что знавал моего отца дельным командиром. А поскольку яблочко от яблоньки далеко не катится, мне следует оставить перевязочный пункт фельдшеру, прицепить шашку и отправляться в стрелковую роту под командование капитана Бабичевского. В тот же день в блиндаж ко мне пришёл Мирон, мой денщик с охапкой солдатского шмотья в руках. Он заявил, что ему не улыбается везти мой гроб домой, и заставил переодеться. С тех пор в атаки я ходил в солдатской шинели и с винтовкой вместо шашки. Тем и спасался от огня снайперов. Позже Бабичевский погиб, и я принял его роту.