Тень облака Оорта

Он приехал чуть раньше срока и, повинуясь внезапному порыву, зашёл в аудиторию, где Романов заканчивал вводную лекцию для первокурсников. В зале, вмещавшем три или четыре группы, всего больше сотни человек, царил гул, похожий на шум компьютера, перебирающего биты.

Романов, стоя у доски, испещрённой формулами, заметил, как Леонов скользнул в дальний ряд, и кивнул, не прерывая монолога:

— Итак, мы бегло прошлись по истории криптографии – от скиталы, этого транспозиционного шифра Спарты, одного из древнейших известных инструментов, до шифра Цезаря, атбаша, моноалфавитного шифра замены, где первая буква алфавита заменяется на последнюю, вторая – на предпоследнюю, и так далее. Ваша домашняя работа: зашифровать пару придуманных предложений методом квадрата Полибия – «шахматной доски», как я его называю, это тот где буквы алфавита записываются в квадратную таблицу, каждая кодируется двумя цифрами: номером строки и номером столбца. – Он улыбнулся, и в этой улыбке читалось нечто большее, чем просто ирония. – Внимание: не кодируйте непристойности и мат, позже вы обменяетесь закодированными текстами и попробуете разгадать их без помощи компьютеров. Урок окончен.

Они переместились в небольшой, скромный кабинет профессора – пространство, которое, казалось, сжималось под тяжестью артефактов криптографии. Леонов, хоть и бывал здесь прежде, вновь с интересом изучал коллекцию.

Кодировочная машина М-125 «Фиалка» произведена в 1950 г. в СССР, стояла в углу, словно ржавый динозавр, чей механизм ещё хранил секреты холодной войны. Рядом – модель машины «Бомба» Алана Тьюринга, напоминавшая гибрид швейной машинки и арифмометра. Решётка Кардано из XVI века – перфорированная пластина, накладываемая на текст, – лежала на столе, как паутина, сплетённая математиком. Но внимание Леонова привлёк странный предмет, который он сначала принял за недоеденное яйцо с завтрака. Он вопросительно взглянул на Романова, и тот, заметив его замешательство, пояснил:

— Это не настоящее вареное яйцо, а модель, – произнёс Романов, будто демонстрируя артефакт из забытого технологического пантеона. – В старину пользовались так называемыми «симпатическими чернилами» – сок лимона, квасцы, субстанции, которые сегодня кажутся анахронизмом, но в те времена служили инструментами скрытой коммуникации. Послание наносили такими чернилами на скорлупу сырого яйца. Молекулы проникали сквозь пористую структуру, оставляя невидимый отпечаток на белке. После варки скорлупа оставалась девственно чистой, но стоило очистить яйцо, и адресат лицезрел послание, вытравленное на белке, – словно природа сама скомпилировала шифр, недоступный невооружённому глазу.

Романов, будто уловив нетерпение Леонова, прервал импровизированную лекцию. Его пальцы, привыкшие к шифрам и переключателям, ловко управлялись с чайником – тот свистел, как древний паровоз, извергая пар, насыщенный ароматом чёрного чая. Баранки, выложенные на блюдце, казались артефактами из забытого мира, где ещё не изобрели сублимированные рационы. Профессор пододвинул чашку к Леонову:

— Ну, выкладывай. С чем пожаловал?

Леонов помешал чай, приводя в порядок свои мысли.

— Мы тестировали новую аппаратуру на подлодке, – начал он, голос звучал почти извиняющимся. – Передавались не секретные данные – просто проверяли канал и оборудование. Но я поймал сигнал… Неизвестный, на частоте 50 Гц, с постепенным повышением. Долго анализировал, пытался связать с природным или техногенным источником – без толку.

Романов наклонился вперёд, его глаза, как микроскопы, фокусировались на собеседнике.

— Чистота сигнала, – протянул он, постукивая пальцами по столу, – это чистота высоковольтных сетей. Встречается часто. Но ты говоришь, амплитуда росла. И район патрулирования… Две тысячи километров от ближайшей ЛЭП? Да, любопытно, но ока не ясно. Нужна запись.

Леонов кивнул, будто сбрасывая с плеч невидимый груз:

— Передача не была секретной. Слова и цифры шли в открытом виде – тестировали приём, поэтому порты записи разблокированы. Мы копировали данные для разработчиков… Я тоже сохранил копию. И, учитывая твой прошлый допуск, вряд ли я нарушил что-то критичное. – Он выложил на стол флеш накопитель, словно передавая детонатор.

Романов взял накопитель, повертел в руках, будто оценивая его радиоактивность.

— А эта секретная антенна… Она ещё где-то тестируется? – спросил Леонов.

— Разработчики обмолвились, что планируют испытания на Тихоокеанском флоте, – ответил Леонов, – на большем удалении чем возможно у нас.

Романов усмехнулся, его лицо напоминало карту древних торговых путей. Он быстро набрал номер – пальцы плясали по экрану, как алгоритмы в поисках уязвимостей. Разговор с бывшим коллегой был обёрнут в слой вежливых вопросов о семье, детях, здоровье. Лишь под конец он вплёл в беседу намёк: знает про тестирование антенны и был бы признателен за записи, если вдруг обнаружатся аномалии – длинные сигналы, происхождение которых останется загадкой. На том конце провода пообещали поделиться данными, если таковые появятся, сами испытания новой антенны на Тихом океане должны были начаться через неделю.

Романов отложил телефон, хлопнул в ладоши, потёр их, будто предвкушая схватку с шифром. Он обожал головоломки – и Леонов, зная это, использовал слабость профессора как приманку.

— Пока ждём результатов с Тихого океана, – сказал Романов, – я разберусь с твоей записью. Как только что-то прояснится, позвоню. А ты иди к семье. Выброси эту тайну из головы – хотя бы на время.

Леонов поднялся, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Но в глубине души он знал: тайна, как вирус, уже встроилась в его код, и избавиться от неё будет не проще, чем расшифровать послание, спрятанное в варёном яйце.

Глава 2. Следы в эфире

Едва за Леоновым закрылась дверь, Романов, подобно голодному аллигатору, нацеленному на добычу, с жадным рвением погрузился в анализ загадочного сигнала.

Его дом, некогда наполненный звонким смехом дочерей, теперь казался опустошённым. Старшая, Алина, оканчивала последний курс Московского государственного университета, где изучала археологию – мечтала раскопать тайны древних цивилизаций. Младшая, Вероника, училась на психолога в Московском институте практической психологии, увлечённо постигая лабиринты человеческой души. Обе обожали отца, а он, в свою очередь, гордился их успехами. Каждое лето девушки приезжали на каникулы, помогали ему по хозяйству, делились планами и находками, но…

Романов, при всей своей проницательности, чувствовал себя беспомощным перед их женскими переживаниями. Тонкие нити эмоций, невысказанные тревоги, молчаливые паузы – всё это оставалось для него загадкой. Он любил дочерей, искренне желал поддержать, но не находил слов, и тогда в их беседах повисала угрюмая, почти болезненная тишина.

Уже более пяти лет его сердце было объято тоской: жена, его верная спутница, умерла от рака. Её уход оставил в душе зияющую пустоту, которую ничем не удавалось заполнить.

И вот теперь, когда дочери разъехались по московским институтам, а жена навсегда ушла в небытие, Романов с головой окунулся в научную и учебную работу. Анализируя сигнал, он словно растворялся в числах и графиках, позволяя интеллектуальному азарту вытеснить горечь одиночества. Пустота, годами копившаяся в стенах его дома, теперь заполнялась ритмом формул, мерцанием мониторов и пульсирующим ритмом загадки, которая, казалось, могла стать его единственным спасением.

По началу импульс его заинтриговал: казалось он мастерски подражал рядовому технологическому шуму высоковольтных сетей, словно шпион, который использует заводской гул как надёжное прикрытие для своих тайн. Романов невольно вспомнил сегодняшнюю лекцию перед студентами: татуировка на голове раба в Древней Персии, древний протокол передачи данных. Голову гонца – раба брили на лысо, наносили на кожу сообщение, ждали, пока волосы отрастут и отправляли в путешествие, лишь адресат, вновь обривший голову, мог прочесть послание. В этом сигнале чудилось нечто подобное: скрытое послание, зашифрованное в шуме, будто природа и техника сговорились, чтобы спрятать смысл под слоем обыденности.

Но неделя, проведённая в архивах (доступ через интернет к хранилищам данных казался ему туннелем, соединяющим эпохи), развеяла иллюзии. Флёр таинственности истончился, как плёнка мыльного пузыря под напором ветра.

Романов методично просеивал информацию, как геофизик – слои осадочных пород. Частота на которой был сигнал, утверждал он мысленно, была не чем иным, как обыденностью техногенного мира – полотном, на котором человечество рисовало свои электромагнитные каракули. Длина волны делала сооружение традиционных резонансных антенн столь же абсурдным, как попытку натянуть гитарную струну от полюса к полюсу. Вместо этого для регистрации полей в этом диапазоне использовались специализированные датчики – щупальца науки, ощупывающие магнитное поле и электрические потенциалы.

Он проштудировал военные системы. Да, вооружённые силы сталкивались с этой частотой – либо как с побочным излучением энергосистем, либо как с частью диапазона для связи с подводными лодками. Системы, используемые для односторонней передачи сообщений погружённым субмаринам, работали на близких, но не идентичных частотах. Их сообщения – несколько символов в минуту – были подобны азбуке Морзе, переведённой на язык магнитных бурь: «Всплыть. Ждать дальнейших указаний». Приём осуществлялся не антенной, а гигантской катушкой индуктивности, буксируемой за лодкой, – километровым змеем, пожирающим электромагнитные волны.

Радиоастрономы, в свою очередь, проклинали эту частоту как заразу, загрязняющую спектры. Гармоники и наводки этой частоты, подобно сорнякам, прорастали в данных высокочувствительных телескопов, заставляя инженеров изобретать всё более изощрённые фильтры.

Однако геофизики, исследователи атмосферы и ионосферные алхимики видели в этом диапазоне сокровищницу данных. Резонансы Шумана – сердцебиение планеты, сигналы полярных сияний, техногенное «электромагнитное загрязнение» от ЛЭП – всё это сплеталось в симфонию, которую учёные слушали, как шаманы слушают ветер.

Радиолюбители, эти цифровые дилетанты, тоже не отставали: конструировали приёмники, ловили шёпоты, записывали их в блокноты, словно коллекционируя призраков.

Спутники, эти беспристрастные наблюдатели, не использовали эту частоту для связи – их каналы лежали в диапазонах мегагерц и гигагерц, где электромагнитные волны танцевали, как светлячки. Но на исследовательских научных аппаратах фиксировали излучение от земных ЛЭП, пробивающееся в космос, словно электромагнитный крик человечества, слышный даже за пределами магнитосферы. Романов наткнулся на архивы записи китайского спутника, который зафиксировал в ионосфере излучение от российской системы «Зевс», а также неуловимый сигнал на 50 Гц. Миссия Европейского космического агентства регистрировала колебания магнитного поля – возможно, отголоски техногенной деятельности, возможно, эхо космических сил, – в диапазоне единиц и десятков герц. Исследования подтверждали: излучение от ЛЭП с несбалансированным током способно просачиваться в ночную ионосферу, как чернила, растекающиеся в воде.

В конце концов, Романов пришёл к выводу, что сигнал Леонова – не более чем рябь на поверхности электромагнитного океана, порождённая индустриальным дыханием планеты. Но где-то в глубине души он сохранил искру сомнения: возможно, в этом шуме всё же таилась тайна, слишком тонкая, чтобы её уловить, – как послание, вытатуированное на черепе гонца, которое ещё не пришло время прочесть.

Но тут телефон завибрировал – звонок от связиста из штаба Тихоокеанского флота, того самого, кого Романов просил «сигнализировать» при обнаружении аномалии. Первая фраза собеседника пронзила его, как разряд:

— Привет. Откуда ты знал? Мы реально поймали этот странный сигнал – 50 Гц, ползёт до 60. Записывали три часа, потом сгинул, как призрак. Файл уже летит тебе на почту.

Романов, признавая, что и на Северном флоте зафиксировано нечто подобное, устало констатировал: сигнал – лишь техногенный артефакт, лишённый мистической подоплёки. Но, завершая разговор, не удержался от фирменной реплики:

— Мы, старички, как наркоманы головоломок – не спим, пока не разложим всё по полкам! – хохотнул он, мысленно отмечая, как азарт продолжает пожирать его изнутри.

Звонок завершился, а Романов, будто хирург, рассекающий ткань неведомого, уже погружался в свежескачанный файл. Осциллограммы, извивающиеся на экране, напоминали кардиограмму больного электромагнитного океана – рваные, хаотичные, но таящие скрытую закономерность. Пальцы скользили по клавиатуре, словно настраивая древний механизм, а графики дрожали, будто живые, когда тишину кабинета разорвал резкий звон телефона.

На том конце провода был Леонов – его голос звучал как порыв шторма, сметающего все сомнения.

— Снова поймали! – выпалил он, будто сорвавшись с цепи. – Баренцево море! Тот же самый сигнал! Файл уже у тебя на почте – частоты, мощность, всё совпадает! Мы пеленговали…

Романов почувствовал, как губы его невольно растягиваются, чтобы оборвать собеседника, чтобы бросить привычное: «Техногенный отблеск от ЛЭП, отражённый ионосферой…» Но неведомая сила заставила прикусить язык. Кто знает, как бы свернула история, если бы он перебил Леонова в тот миг?

В то же время его пальцы, будто действуя независимо от разума, открыли файл, присланный Леоновым. Два окна – два мира данных – развернулись рядом на экране, как зеркальные отражения одной тайны. И в этом двойном отражении Романов заметил нечто, что ускользнуло бы в любом ином случае: синхронизацию.

Холод пронзил его до самых костей. Записи – одна из Тихого океана, другая из Баренцева моря – совпали с точностью до миллисекунды. Будто невидимый дирижёр, парящий над планетой, взмахнул палочкой, одновременно запуская два оркестра, разделённых тысячами километров.

Но это было невозможно – если источник импульса находился на Земле.

Скорость света, хоть и колоссальна, всё же конечна. Даже если электромагнитная волна мчалась по прямой, преодолевая диаметр планеты, ей потребовалось бы 42 миллисекунды – ничтожно мало, но ощутимо в масштабах измерительного оборудования. А если учесть отражения от ионосферы, задержка стала бы ещё больше.

Такого совпадения не могло быть.

Если только…

На мгновение Романов завис, ощущая, как реальность трескается по швам. Затем, резко выдохнув, произнёс:

— Приезжай сегодня. Нужно размотать этот клубок до конца.

Пока Леонов, рассекая городские потоки, мчался к Институту, Романов погружался в данные с одержимостью хирурга, препарирующего неведомый организм. Пальцы его скользили по клавиатуре, словно скальпели, слой за слоем рассекающие плотную ткань осциллограмм. Гипотезы крутились в его сознании, как заржавевшие шестерёнки в недрах забытого механизма – он проворачивал их, проверял, отбрасывал, вновь собирал в новые, немыслимые комбинации.

«Допустим, – шептал он, постукивая пальцем по экрану, где хронограмма сигнала трепетала, как пульс умирающей звезды. – Допустим, это спутник. Но тогда… два спутника, зависших над двумя антеннами, синхронно излучающие? В чём смысл? Кто вложит ресурсы в столь нелепую схему?»

Он мысленно перебрал возможные объяснения, словно перелистывая страницы невидимой книги в своём сознании. Система геопозиционирования? Эта мысль вспыхнула и тут же угасла, оставив после себя лишь лёгкий привкус разочарования.

ГЛОНАСС, GPS, Galileo, BeiDou – все известные спутниковые навигационные сети работали в совершенно иных диапазонах: гигагерцовые частоты, предназначенные для передачи точных временных меток и координатных данных. Их сигналы резали эфир, как хирургические скальпели, чётко структурированные, бьющиеся в ритме, заданном инженерными стандартами.

Но таинственный импульс… Он был иным. Низкочастотный, едва уловимый, словно шёпот сквозь толщу воды. Диапазон, в котором он вещал казался чуждым, почти противоестественным для техногенного источника. Такие частоты больше напоминали природные явления: раскаты далёких землетрясений, гул океанических течений, дыхание самой планеты.

Он вспомнил технические характеристики: GPS и ГЛОНАСС – мощные, узкополосные, строго регламентированные, частоты в районе 1.2–1.6 ГГц, с жёсткой синхронизацией спутников и прочие системы геопозиционирования: ни одна не опускалась ниже мегагерц, не говоря уже о сотнях герц.

«Абсурд», – повторил он про себя, сжимая виски, будто пытаясь удержать ускользающие мысли. Почему тогда детекторы фиксируют устойчивый, модулированный импульс? Не помехи, не артефакт оборудования – нечто слишком упорядоченное, чтобы быть случайностью.

Может, военная разработка? Секретная сеть связи, работающая на сверхнизких частотах? Но архивы не содержали намёков на проекты такого масштаба. Да и зачем использовать столь неэффективный диапазон, где сигнал тонет в шуме геомагнитных возмущений, а кроме того зачем синхронизировать сигнал в разных точках земли?

Природное происхождение: тектонические процессы, взаимодействие ионосферы с солнечным ветром? Но регулярность передачи противоречила стихийности. Техногенный источник: подводные кабели, гидроакустические системы? Проверяли – локальные помехи не совпадали по профилю. Инопланетный след? Мысль казалась безумной, но исключать её было нельзя.

Каждый вариант рассыпался, как песочный замок под струёй воды. Оставалось одно: копать глубже. Изучить архивные записи, перепроверить калибровку приборов, возможно, даже обратиться к теориям, которые научное сообщество считало маргинальными. Он выпрямился, чувствуя, как напряжение скручивается в тугой узел между лопаток. Сигнал пульсировал, словно дразня, – молчаливый маяк в океане тишины, ждущий, когда его расшифруют.

«Нужно копать глубже», – решил он, уже представляя, как погружается в лабиринт данных, где каждый бит может стать ключом… или очередной ложной надеждой.

Леонов ворвался в кабинет, словно шторм в запертую комнату: мундир топорщился, будто сшитый из карт неизведанных морей, а в глазах плескалась смесь азарта и недоумения. Он с первого взгляда уловил: Романов стоит на пороге тайны. Романов встретил его коротким кивком – так два гроссмейстера, осознавшие, что шахматная доска вывернута наизнанку, молча подтверждают: правила больше не действуют.

Указка в его руке дрогнула, указывая на глобус, где две красные точки отмечали места приёма сигнала. Эти точки располагались практически на диаметрально противоположных участках земного шара – расстояние между ними равнялось примерно диаметру планеты.

— Мы имеем, – произнёс он медленно, будто взвешивая каждое слово, – синхронную передачу в двух произвольных точках, разделённых океаном. Что-то мне подсказывает, что можно экстраполировать и говорить о том, что этот импульс окутывает всю планету. Одновременно.

Он выдержал паузу, позволяя своим словам медленно оседать в сознании Леонова – словно тончайшая пыль, неспешно кружась, ложилась на выпуклые линзы старинного телескопа, замораживая мгновение.

— Наземный источник? – произнёс Романов, скорее размышляя вслух, чем ожидая ответа. Вопрос прозвучал сухо, почти отстранённо, будто он взвешивал гипотезу на невидимых весах.

Романов медленно покачал головой, словно отметая не только мысль, но и невидимую паутину сомнений. Его пальцы на мгновение сжали край стола, будто удерживая себя от порыва вскочить.

— Исключено, – произнёс он твёрдо, но в голосе проскользнула нотка горечи. – Время, необходимое сигналу, чтобы пронзить земную толщу, – слишком велико в сравнении с зафиксированной синхронностью данных. Представь: даже если источник находится в ядре планеты, волна, пробиваясь сквозь расплавленное ядро, мантию и кору, всё равно отставала бы на доли секунды. А у нас – идеальная синхронизация, как если бы передатчики находились в одной точке пространства.

Его взгляд потемнел, словно тучи внезапно закрыли закатное солнце, оставив лишь тусклый отблеск надежды. Губы сжались, а морщины у глаз углубились, будто сама тяжесть открытия легла на его плечи.

— Вывод однозначен, – продолжил он, понизив голос, будто боясь нарушить хрупкое равновесие вселенной. – Источник – внеземной. Более того, он… окружает нас. – Романов сделал едва заметный жест, медленно разводя руки, словно пытаясь обхватить невидимую глобусную сферу. Его пальцы дрогнули, будто ощущая контуры планеты. – Сигнал передаётся одновременно – как минимум с двух точек, разделённых тысячами километров, – с точностью, которая превосходит любые земные технологии. Будто сама Вселенная замерла, затаила дыхание, чтобы услышать этот шёпот.

Он наклонился вперёд, и в его глазах вспыхнул странный, почти фанатичный огонь.

— Мы фиксируем импульсы из Баренцево моря, Тихого океана… Они совпадают с точностью до миллисекунд. Это невозможно объяснить ни тектоникой, ни ионосферными бурями.

Леонов, прищурившись, склонился над мерцающим экраном, его тень ложилась на графики, словно пытаясь скрыть их смысл. Пальцы нервно скользили по сенсорной панели, масштабируя данные, будто пытаясь разглядеть в шуме космоса тайный узор.

— Может, спутниковая интерференция? – предположил он, хотя в голосе уже звучала неуверенность.

— Исключено, – отрезал Романов, резко взмахнув рукой. – Орбиты всех зарегистрированных спутников – от МКС до военных разведывательных аппаратов – не совпадают с наблюдаемым сигналом. Я проверил каждый возможный перекрёсток траекторий. Ничего.

Леонов поднял бровь, будто взвешивая следующий аргумент.

— Тогда, может, природный феномен? Резонанс в земной коре?

Романов усмехнулся, но смех вышел сухим, лишённым веселья.

— Тоже мимо. Сигнал структурирован слишком чётко, – он ткнул пальцем в экран, вызывая каскад диаграмм. – Смотри: амплитуда модулируется последовательностями, напоминающими простые числа. – На дисплее развернулись ряды цифр, переплетающихся с волновыми графиками. – Это не случайность, это что-то техногенное.

Леонов замер, его взгляд скользил по экрану, будто пытаясь расшифровать послание, спрятанное в ряби чисел. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом систем охлаждения и редким щелчком датчиков.

Романов выпрямился, его лицо вновь стало непроницаемым, но в глубине глаз таилась тревога – или, возможно, восторг.

Им требовались дополнительные данные – с других антенных систем. Они нырнули в онлайн-архивы, как аквалангисты в тёмные воды: первыми в поле зрения оказались данные геофизической обсерватории «Борок» которая была расположена в Тверской области, и специализировалась на мониторинге электромагнитных и геодинамических процессов, включая изучение ионосферы и магнитосферы. Следом они обратились к материалам Пущинской радиоастрономической обсерватории – она находилась в Московская область и была оснащена мощными радиотелескопами, предназначенными для изучения космического радиоизлучения: пульсаров, квазаров, межзвёздной плазмы.

Ссылки на архивы этих учреждений Романов кропотливо собирал целую неделю – его одержимость вопросом уже давно вывела его на цифровые архивы научных данных, которые теперь казались нитями Ариадны, ведущими сквозь лабиринт противоречий к разгадке. Каждый клик по гиперссылке был словно шаг в неизведанное: графики, осциллограммы, сводки – всё сливалось в мозаику, где каждый фрагмент мог стать ключом к пониманию таинственного сигнала.

И вот – пустота. Ни следа отслеживаемого импульса.

Леонов выдохнул:

— Тупик, – произнёс он, резко откидываясь на спинку кресла. Его пальцы рассеянно крутили стилус, будто пытаясь разгадать в его изгибе ключ к загадке. – Подлодки фиксируют излучение – чёткое, пульсирующее, с периодичностью, близкой к синусоиде. Но береговые станции, спутниковые ретрансляторы – ничего. Абсолютная тишина. – Напряжения в мантии? – предположил он. – Тектонические сдвиги генерируют электромагнитные импульсы. Мы знаем, что сейсмическая активность может влиять на ионосферу…

— Исключено, – отрезал Романов. – Сейсмические карты за последний месяц не показывают всплесков. Кроме того, излучение слишком структурировано. Случайные толчки не создали бы такой регулярности.

— Тогда, может, электрохимические реакции в солёной воде? Океан – гигантский электролит. Возможно, взаимодействие минералов, растворённых газов…

Романов хмыкнул, но в его тоне проскользнула нотка уважения.

— Да, солёная вода проводит ток. Но чтобы генерировать излучение, которое улавливают только подводные аппараты? Нужно колоссальное количество энергии, сконцентрированное в узкой полосе. При этом – без следов нагрева, химических аномалий, изменений в биолюминесценции…

Он вывел на экран спектрограммы: пики частот, модуляция амплитуды, фазовые сдвиги.

— Смотри: сигнал модулирован. Это не просто шум. Здесь есть структура. Возможно, кодированная информация.