Номер с видом на прошлое

— Дом, — повторила Элиза. — Вы серьезно.

— Более чем.

— И что он проверяет во мне?

— Это вам и предстоит понять.

Элиза коротко выдохнула, сдерживая раздражение.

— А если я не хочу ничего понимать? Если я просто хотела пережить разрыв, выспаться и смотреть на море?

Мадам Бове посмотрела на нее с почти материнской жалостью.

— Тогда вам следовало выбрать другой берег.

После этого она направилась к двери.

— Завтрак подают внизу. И, мадемуазель Морен… не заходите больше в пустые комнаты одна.

— Почему?

— Потому что они не всегда пустые, когда в них входят.

И снова ушла, оставив после себя запах кофе и ощущение, что простое утро уже невозможно.

В столовую Элиза спустилась позже обычного. Там оказалось светлее, чем вечером: серый день проходил сквозь окна, делая все менее таинственным и от этого даже более утомительным. Ночные события не выглядели бредом, но приобрели какую-то дневную неловкость. Словно и сам страх при свете утра должен был вести себя приличнее.

За столами сидели те же постояльцы.

Мадам Вернье — прямая, собранная, в темном жакете, с чашкой чая перед собой. Месье Лоран — с газетой, которую он, кажется, не читал. Молодой человек с книгой — сегодня без книги, но с тем же настороженным видом.

И Адриан.

Он сидел у окна, спиной к морю, и пил черный кофе. Дневной свет изменил его не так сильно, как ожидала Элиза. Он оказался реальнее, чем ночью, но не проще. Серые глаза, спокойное лицо, та же внутренняя собранность. Если бы не все, что произошло, она могла бы подумать, что это обычный мужчина, просто чуть более молчаливый, чем другие.

Он поднял голову и увидел ее.

И сразу понял.

Не спросив, не заговорив — просто понял по ее лицу, что ночь не прошла тихо.

Элиза села за свободный стол. Мадам Бове принесла ей кофе, масло, джем и омлет с зеленью.

Несколько минут никто не разговаривал.

Только звякали приборы, шуршала газета, шумело за окнами море.

Потом мадам Вернье вдруг сказала:

— Первый вечер всегда самый грубый.

Элиза подняла на нее взгляд.

Пожилая женщина смотрела не на нее, а в свою чашку.

— Простите? — спросила Элиза.

— Дом еще не знает, насколько далеко можно зайти, — сказала мадам Вернье. — Поэтому сначала действует резко.

— Вы тоже так говорите, будто это живая вещь.

— А вы предпочли бы считать, что сходите с ума?

Элиза открыла рот, но не ответила.

Месье Лоран сложил газету.

— Не стоит пугать мадемуазель Морен с утра, — произнес он сухо.

— Я не пугаю, — возразила мадам Вернье. — Я экономлю ей время.

— Время здесь и без того ведет себя странно, — тихо сказал молодой человек.

Это была первая фраза, которую Элиза услышала от него.

Все посмотрели на него. Он чуть покраснел и опустил взгляд.

— Простите, — пробормотал он. — Я не хотел вмешиваться.

— Напротив, Луи, — сказала мадам Вернье. — Здесь все давно уже вмешались.

Элиза поставила чашку на стол.

— Может быть, кто-нибудь объяснит нормально, что происходит в этом отеле?

— Если бы это можно было объяснить нормально, — сказал Адриан, — вам бы уже объяснили.

Она повернулась к нему.

— Очень полезно, спасибо.

— Я предупреждал вас ночью не открывать.

— Я не открыла.

— Значит, вы все сделали правильно.

— И наградой за это должен быть еще один набор загадок?

Месье Лоран посмотрел на Адриана с плохо скрытым раздражением.

— Сколько вы собираетесь тянуть? — спросил он. — Она имеет право знать хотя бы основы.

— А вы считаете, что основы успокаивают? — спокойно ответил Адриан.

— Нет. Но они избавляют от иллюзии, что все происходящее — личный кошмар.

Мадам Вернье медленно кивнула.

— В этом он прав.

Повисла пауза. Потом Луи — молодой человек — заговорил, не поднимая глаз:

— Иногда люди здесь видят тех, кого потеряли. — Иногда, — добавила мадам Вернье, — не людей, а версии собственной жизни. — Иногда, — сухо сказал Лоран, — то, что им следовало бы давно забыть.

Элиза посмотрела на каждого по очереди.

— И вы произносите это так, будто давно с этим смирились.

— Смирение и привычка — не одно и то же, — ответила мадам Вернье.

— Это место что, показывает галлюцинации? — спросила Элиза. — Подсовывает воспоминания? И все просто сидят с этим за завтраком?

— Если бы это были просто галлюцинации, — сказал Лоран, — я бы уехал в первый же день.

— Тогда что это?

На этот раз никто не ответил сразу.

Адриан поставил чашку.

— Это место находит в человеке то, что осталось незавершенным.

— Это звучит как рекламный слоган для нервного срыва.

— Возможно.

Элиза почувствовала, что начинает злиться по-настоящему. Не от страха — от бессилия.

— Хорошо. Тогда еще проще. Что именно вы все здесь увидели?

Мадам Вернье сжала пальцы на блюдце.

— Моего мужа, — сказала она. — Таким, каким он был в тот год, когда еще любил меня и не успел стать чужим.

Лоран усмехнулся без веселья.

— Удобно, что дом умеет находить именно нужную версию людей.

— А вы? — спросила Элиза.

Он долго молчал.

— Сына, — произнес наконец. — В двенадцать лет. До того, как я позволил ему перестать со мной разговаривать. — Он умер? — тихо спросила Элиза. — Нет. Хуже. Он жив и не хочет меня знать.

Никто не прокомментировал это признание.

Элиза перевела взгляд на Луи.

Тот заметно побледнел.

— Я вижу себя, — сказал он почти шепотом. — Только… не такого.

— Какого? — спросила Элиза.

Он поднял глаза — впервые прямо.

— Смелого.

В столовой снова стало тихо.

Элиза медленно повернулась к Адриану.

— А вы?

Он выдержал ее взгляд.

— Не сейчас.

— Почему, черт возьми, не сейчас?

— Потому что вы и так слишком мало спали.

Это было настолько неуместно, что она невольно почти рассмеялась.

— Удивительно заботливо.

— Просто правда.

Она хотела ответить что-то колкое, но тут заметила движение за окном.

На дорожке, ведущей к обрыву, стояла женщина.

Молодая. В светлом пальто. С непокрытой головой, несмотря на ветер.

Элиза нахмурилась. Что-то в ее фигуре показалось знакомым.

— Кто это? — спросила она, не отводя взгляда.

Все в столовой замерли.

— Где? — тихо сказал Лоран.

— Там, у дорожки.

Адриан резко встал.

Элиза смотрела в окно, чувствуя, как внутри с каждым ударом сердца нарастает ледяное узнавание.

Женщина стояла вполоборота.

И это была не она сама. Не призрачное отражение. Не ночной голос.

Это была Камила.

Та самая женщина, к которой ушел Тома.

Элиза знала это лицо слишком хорошо — по случайно увиденной фотографии, по профилю в сети, который один раз открыла и потом ненавидела себя за это, по мучительной памяти о красивой, легкой, живой женщине, ради которой ее оставили как что-то тяжелое и уже ненужное.

— Нет, — тихо сказала Элиза.

У нее сразу пересохло во рту.

Камила стояла на ветру и смотрела прямо на окно столовой.

На Элизу.

Лицо у нее было спокойное. Почти печальное.

Потом она медленно подняла руку — и поманила ее к себе.

— Не выходите, — сказал Адриан.

Но Элиза уже поднялась.

— Это невозможно.

— Именно поэтому не выходите.

— Это она.

— Нет, — резко сказал он. — Это то, что знает, как выглядеть ею.

Элиза почти не слышала. Все внутри нее уже сорвалось с места — не разум, не даже надежда, а тот унизительный остаток боли, который после предательства хочет не исцеления, а еще одного взгляда. Еще одного подтверждения. Еще одного удара, если потребуется.

Камила снаружи не двигалась. Просто ждала.

— Элиза, — сказал Адриан тише, но жестче. — Посмотрите на меня.

Она не сразу смогла отвести взгляд от окна.

— Посмотрите на меня.

Она повернулась.

Он стоял совсем близко.

— Если выйдете сейчас, оно поймет, что нашло верную дверь.

— Ты говоришь так, будто это охотится.

— А оно и охотится. Только не за телом.

За окном Камила улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Так, будто знала, что ее уже узнали.

И в этот момент Луи выронил чашку.

Фарфор разбился о пол с резким, почти спасительным звоном.

Элиза вздрогнула и на секунду потеряла из виду окно.

Когда все снова посмотрели наружу, дорожка была пуста.

Только ветер нес по камням мокрые листья.

Элиза медленно опустилась обратно на стул.

Руки у нее дрожали.

Мадам Бове, появившаяся словно из воздуха, молча начала собирать осколки.

— Простите, — пробормотал Луи.

— Ничего страшного, — сказала она.

Но в ее голосе слышалось совсем другое: тревога.

Элиза не сводила глаз с окна.

— Я видела ее.

— Да, — тихо сказал Адриан.

— Это не могла быть она.

— Нет.

— Но лицо было ее.

— Да.

Элиза закрыла глаза на секунду.

— Я хочу выйти отсюда.

— Из столовой? — спросил Лоран.

— Из этого разговора. Из этого отеля. Из всего.

— Это нормальное желание, — сказала мадам Вернье. — Обычно оно проходит к вечеру.

— Замечательно.

Адриан взял со стола ее нетронутую чашку и подал ей.

— Выпейте кофе.

— Не думаю, что кофе решает такие вещи.

— Нет. Но он помогает не упасть в обморок.

Она посмотрела на него почти с раздраженным отчаянием, но чашку взяла.

Именно в этот момент мадам Бове, не поднимая головы от осколков, произнесла:

— Сегодня ночью коридоры лучше не переходить без необходимости.

Все замолчали.

Лоран первым нарушил тишину:

— Уже началось?

Мадам Бове выпрямилась.

— Да.

— Что именно? — резко спросила Элиза.

Старшая женщина посмотрела на нее очень спокойно.

— Теперь отель знает, за кого вы готовы пойти. Значит, следующим будет тот, к кому вы готовы вернуться.

Глава 5. Край скалы

После завтрака Элиза еще некоторое время оставалась в гостиной, делая вид, что рассматривает книги на полке. На самом деле она просто пыталась успокоить дыхание и собрать мысли в нечто более полезное, чем тупой внутренний шум.

Камила.

Даже сейчас это имя отзывалось в ней не только болью, но и унижением, которое она считала уже пережитым. Оказалось — нет. Достаточно было одного взгляда в окно, одного знакомого лица на дорожке у обрыва, чтобы все снова вскрылось: ночи, в которые она перебирала детали разрыва, пытаясь понять, где именно начала проигрывать той, другой; бессмысленное сравнение; злость на Тома; еще большая злость на себя за то, что вообще позволила этой женщине стать мерилом собственной ценности.

— Вы побледнели, — сказал Адриан.

Он стоял у камина, уже в пальто, с тонкими кожаными перчатками в руке.

— Спасибо, очень ободряет.

— Я не ободряю. Я предлагаю выйти.

Элиза повернулась к нему.

— Вы серьезно?

— Да.

— После того, что я только что видела, вы зовете меня гулять к обрыву.

— Именно поэтому.

Она посмотрела на окна гостиной, за которыми ветер гнал по стеклу влажный свет.

— И в чем логика?

— В том, что внутри отеля оно ближе. Снаружи проще думать.

Это был странный аргумент, но после всего услышанного он звучал почти разумно.

— А если я не хочу никуда идти с человеком, который отвечает загадками и появляется в коридоре как предупреждение из плохого сна?

— Тогда можете остаться здесь и ждать вечера.

Элиза прищурилась.

— Вы ужасно умеете уговаривать.

— Меня редко за это хвалят.

Несмотря на усталость, она вдруг почувствовала почти болезненное желание не оставаться одной. Ни в комнате, ни в гостиной, ни среди этих людей с их спокойным знанием о чужих призраках.

— Хорошо, — сказала она. — Но если это закончится тем, что из тумана выйдет еще кто-то из моей прошлой жизни, я официально обвиню вас во всем.

— Справедливо.

Дорожка за отелем вела вдоль низкой каменной ограды к краю скалы. Днем все вокруг выглядело сурово, но не мрачно: темная трава, мокрые кусты, острые серые камни, белая пена внизу. Ветер здесь был сильнее, чем у входа, и сразу пробирал до костей.

Элиза подняла воротник пальто.

— Если у этого места есть хоть одна привлекательная сторона, кроме способности вызывать нервный срыв, я пока ее не обнаружила.

— Море, — сказал Адриан.

— Оно выглядит так, будто хочет всех убить.

— В Бретани это считается честностью.

Она фыркнула, почти против воли.

Несколько минут они шли молча. Отель оставался позади — темный, каменный, с окнами, в которых даже днем было что-то настороженное. Снаружи он казался меньше, чем изнутри, как будто часть пространства прятал в себе.

— Вы уже давно знаете, что здесь происходит? — спросила Элиза.

— Не настолько, чтобы говорить «знаю».

— Но достаточно, чтобы раздавать инструкции ночью.

— Да.

— Вы были здесь раньше?

Адриан не сразу ответил.

— Да.

— Сколько раз?

— Дважды. Это третий.

Элиза остановилась.

— Вы возвращаетесь сюда по собственной воле?

Он тоже остановился и обернулся к ней.

— Это сложный вопрос.

— Нет. Очень простой. Либо да, либо нет.

— Тогда нет.

Она несколько секунд смотрела на него, не понимая.

— Что это значит?

— Это значит, что сначала человек выбирает сам. Потом — не всегда.

Ветер рванул край ее шарфа. Элиза крепче сжала ткань у горла.

— Вы хотите сказать, что отсюда нельзя просто уехать?

— Можно.

— Но?

— Но не всем сразу удается по-настоящему выйти.

Элиза покачала головой.

— Вы осознаете, как безумно это звучит?

— Постоянно.

Они дошли до площадки у самого края обрыва. Здесь стояла старая деревянная скамья, слишком выцветшая и мокрая, чтобы на нее садиться. Внизу, далеко под ними, море разбивалось о скалы с медленной яростью.

Элиза посмотрела вниз и тут же сделала шаг назад.

— Ненавижу высоту.

— Тогда не подходите близко.

— Ценный совет.

Адриан встал рядом, но не слишком близко. С ним было странно легко молчать. И столь же странно — легко раздражаться. Он не пытался успокаивать ее привычными словами, не задавал ненужных вопросов, не изображал сочувствие. И именно поэтому рядом с ним она чувствовала себя менее уязвимой, чем должна была.

— Кем вы были до всего этого? — спросила она вдруг.

— До отеля?

— Да.

— Архитектором.

Она удивленно посмотрела на него.

— Серьезно?

— Вас это разочаровало?

— Немного. Я ожидала что-нибудь вроде «человек с темным прошлым», «бывший психиатр» или «моряк, потерявший память».

— Простите.

— А теперь?

Он едва заметно пожал плечами.

— Теперь я в основном человек, который слишком хорошо запоминает старые дома.

Элиза оперлась ладонями на влажный камень ограды.

— А я переводчица.

— Я знаю.

Она резко повернулась.

— Откуда?

— Вы указали профессию в регистрационной карточке вчера вечером.

— Ах да.

Ей стало неловко от того, как быстро она решила, что он знает о ней что-то большее.

— Простите, — сказала она. — Я, кажется, уже не очень различаю, где кончается обычная информация и начинается… все остальное.

— Это нормально.

— Вы слишком часто говорите «это нормально» о вещах, которые явно ненормальны.

— Возможно, потому что паника редко помогает.

Она хотела ответить, но взгляд упал на его руку.

На безымянном пальце правой — не левой — руки было тонкое серебряное кольцо. Не обручальное, скорее старое, почти стершееся.

— «Почти» женаты, да? — спросила Элиза.

Адриан опустил взгляд на руку, будто только сейчас вспомнил о кольце.

— Да.

— И все еще носите?

— Иногда забываю снять.

— А иногда не забываете?

Он усмехнулся уголком рта.

— Вы довольно прямолинейны для человека, который всю ночь пытался не сойти с ума.

— Одно другому не мешает.

Ветер трепал его волосы, и в этот момент он вдруг показался ей не загадочным, а просто уставшим. Не красивой усталостью из кино, а настоящей — той, что появляется у людей, слишком долго живущих рядом с виной или потерей.

— Ее звали Анна, — сказал он.

Элиза не сразу поняла, о ком он.

— Вашу невесту?

— Да.

Он произнес имя спокойно, но в этой спокойности было слишком много усилия.

— И что случилось?

Адриан долго смотрел на море.

— Я должен был встретить ее на вокзале. Мы поссорились накануне. Ничего особенного, из тех ссор, после которых люди уверены, что у них еще будет время договорить нормально. Я задержался. Не взял трубку. Решил, что сначала остынем оба, а потом поговорим.

Элиза почувствовала, как холодеют пальцы.

— Она не доехала?

Он кивнул.

— Авария на трассе. Ничего драматичного даже. Снег, плохая видимость, грузовик на повороте. Мне потом сказали, что все произошло быстро.

Он замолчал.

Море внизу ударило о скалы так, словно подтверждало каждое слово.

— И вы… — начала Элиза, но не договорила.

— И я приехал сюда через год, — закончил он за нее. — Потому что кто-то сказал мне, что здесь иногда можно услышать незавершенные разговоры.

Она медленно выпрямилась.

— Вы услышали?

Он посмотрел на нее.

— Да.

— И?

— С тех пор я не уверен, что тишина лучше.

Элиза не знала, что сказать. Все банальные фразы были бы оскорблением. «Мне жаль» — слишком мало. «Это не ваша вина» — слишком смело, когда человека столько лет держит именно вина.

— Поэтому вы сказали, что когда-то вам никто ничего не объяснил в первую ночь, — тихо сказала она.

— Да.

— И вы открыли дверь?

На его лице мелькнуло что-то жесткое.

— Да.

Она не стала спрашивать, что произошло потом. По тому, как он отвел взгляд, было ясно: ответ еще живой.

Несколько секунд они стояли молча. Потом Элиза вдруг сказала:

— Я почти ненавижу себя за то, что все еще хочу понять, зачем он это сделал.

— Тома?

Она кивнула.

— Я знаю факты. Он ушел. К другой. Этого должно быть достаточно. Но внутри остается что-то унизительное — желание найти такую причину, при которой это не будет означать, что со мной просто стало невозможно жить.

— Это не унизительно, — сказал Адриан.

— Нет, именно унизительно. Особенно когда понимаешь, что тебя интересует не любовь уже, а приговор. Хочется знать формулировку.

Адриан посмотрел на нее очень спокойно.

— Люди уходят не всегда потому, что рядом кто-то плохой. Иногда потому, что сами слишком слабы для того, что им предлагают рядом.

— Это очень красивая версия.

— Возможно.

— И слишком удобная.

— Не для тех, кто остался.

Она опустила глаза.

Ветер бил в лицо, и от этого легче было не показывать, как вдруг защипало в глазах.