Мой потерянный рай

Анна Делман

Мой потерянный рай

Глава 1. Призрак на вернисаже

Октябрьский вечер окутал центр Москвы влажной, зябкой темнотой, но в просторном зале галереи «Палладиум» было тепло и ослепительно светло. Мягкий свет софитов скользил по белым стенам, выхватывая из полумрака акварельные и пастельные пейзажи — бескрайние океанские закаты, буйство тропической зелени, уединённые бунгало на берегу, спрятанные от посторонних глаз. Выставка называлась «Осколки рая», и для Анны, стоявшей сейчас у огромного панорамного окна с бокалом так и не пригубленного шампанского, эти полотна были не просто картинами. Это были обрывки её собственной души, выплеснутые на бумагу за пять долгих лет глухой, беспросветной тоски.

— Анечка, ты сегодня просто светишься! Пресса в восторге, а я уже получила два запроса от частных коллекционеров из Лондона. — Лера, хозяйка галереи и по совместительству её самая преданная подруга, возникла рядом и ободряюще сжала её локоть. — Ты заслужила этот успех. Ну же, расслабься, хотя бы притворись, что тебе приятно.

Анна через силу улыбнулась и сделала глоток. Шампанское показалось ей горьким, как микстура. Она действительно была благодарна Лере за то, что та буквально вытащила её из творческого небытия, уговорив показать миру работы, которые Анна писала исключительно «в стол», чтобы не сойти с ума. Но находиться сейчас здесь, в эпицентре шума и светских разговоров, было почти физически больно. Каждый мазок на холсте дышал воспоминаниями, каждое полотно кричало именем, которое она запретила себе произносить вслух.

Пять лет. Целая вечность, а она до сих пор помнила запах его кожи, солёной от океанских брызг, и низкий, вибрирующий смех, от которого по позвоночнику пробегала горячая волна. Марк. Её Марк, погибший в авиакатастрофе где-то над Индийским океаном, разбившийся вместе с её сердцем и всеми надеждами на счастье.

Она боялась этой выставки. Боялась, что кто-то из гостей начнёт задавать вопросы, вскрывая едва затянувшиеся раны. «Откуда такое пронзительное ощущение потери?», «Кто была ваша муза?», «Почему рай всегда такой пустой?». Она заготовила дежурные, уклончивые ответы о метафизическом поиске гармонии, но каждый раз, когда кто-то останавливался перед картиной «Эдем» — центральным полотном экспозиции, на котором был изображён пустынный пляж в час заката, залитый кроваво-красным светом, — Анна чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Именно на этом пляже, на далёком Бали, шесть лет назад она была абсолютно, беспредельно счастлива. Там, под раскидистой пальмой, в крошечном бунгало без стен, где спальней служил навес, увитый бугенвиллеей, Марк на рассвете шептал ей: «Это наш личный Эдем, Анна. Отсюда нас никто не изгонит».

Анна тряхнула головой, прогоняя наваждение, и отвернулась к окну, за которым перемигивались огни вечерней Москвы. Она поправила тонкий шёлковый шарф, скрывавший маленький кулон — старинный золотой медальон с крошечной фотографией Марка внутри. Она никогда не снимала его, как и тонкое серебряное кольцо, которое они когда-то купили за гроши на уличном рынке Убуда, дав друг другу негласные клятвы. В официальных новостях потом напишут, что пассажир Марк Ветров, наследник строительной империи, летел один. А то, что было между ними, осталось лишь в её памяти, в этих картинах и в выжженной горем душе.

— Дамы и господа, позвольте представить вам одного из наших почётных гостей! — звучный голос Леры, усиленный микрофоном, разнёсся по залу. — Максим Воронов, восходящая звезда современной архитектуры, автор проекта нового арт-кластера на Якиманке! Я надеюсь, наша выставка вдохновит вас на новые шедевры, Максим!

Анна рассеянно обернулась, просто из вежливости, машинально скользнув взглядом по группе людей, окруживших Леру. Она хотела было снова отвернуться к спасительной темноте за окном, но что-то — какой-то неуловимый сигнал на грани подсознания — заставило её замереть.

В центре круга, чуть склонив голову и слушая Леру с лёгкой, чуть надменной полуулыбкой, стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в безупречно сидящем тёмно-сером костюме. Свет хрустальных люстр падал на его лицо, вычерчивая до боли знакомый профиль: высокий лоб, прямая линия носа, волевой, но при этом удивительно чувственный изгиб губ. Чуть волнистые тёмные волосы, которые когда-то она так любила перебирать пальцами, были зачёсаны назад, но одна непослушная прядь, как и прежде, падала на лоб.

Бокал выскользнул из ослабевших пальцев Анны и с глухим стуком упал на ковровое покрытие, разбрызгивая шампанское по подолу её платья. Звук потонул в гуле голосов, и никто не обернулся. Анна не могла дышать. Кровь, казалось, остановилась в жилах, а потом бросилась к лицу с такой силой, что в глазах потемнело.

Это был он. Марк.

Она вцепилась в край подоконника, чтобы не рухнуть. Разум отказывался принимать увиденное, кричал о совпадении, о галлюцинации, рождённой измученной психикой. Но тело знало лучше. Тело помнило каждый изгиб этой фигуры, каждый жест. То, как он сейчас, слушая собеседника, чуть наклонил голову вправо, прищурив свои серые, цвета грозового неба, глаза. То, как его пальцы, держащие бокал, слегка постукивали по стеклу — привычка, которая когда-то сводила её с ума в самые интимные моменты, выдавая скрытое нетерпение.

Она сделала шаг вперёд, затем другой, как сомнамбула, не чувствуя ног. Люди расступались перед ней, оглядываясь с любопытством — её бледное, искажённое лицо явно контрастировало с праздничной атмосферой. Анна прошла сквозь толпу, не замечая никого, пока не оказалась в нескольких метрах от мужчины, которого Лера только что назвала Максимом Вороновым.

Тот, видимо, почувствовав на себе пристальный, прожигающий насквозь взгляд, обернулся. Их глаза встретились.

И в этот момент мир Анны рухнул окончательно.

В этих серых глазах не было ни тени узнавания. Лишь лёгкое, вежливое удивление, смешанное с мимолётной досадой — так смотрят на человека, который случайно нарушил личное пространство. Ни боли, ни радости, ни страха. Ничего.

— Простите? — спросил он, и его голос, этот неповторимый, низкий, с лёгкой хрипотцой баритон, прозвучал так знакомо, что у Анны перехватило горло. — Мы знакомы? Вы, кажется, что-то хотели?

Анна открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Она стояла, словно парализованная, вглядываясь в его лицо, выискивая хоть малейший признак притворства. Ни одной морщинки, которой не было раньше, ни одного нового шрама. Только взгляд стал жёстче, холоднее, словно кто-то выстудил тепло из этих глаз, оставив лишь отполированный мрамор.

— Марк… — прошептала она наконец, и собственный голос показался ей чужим, сиплым, полным отчаяния. — Марк… это же ты. Этого не может быть… но это ты.

Мужчина нахмурился. В его глазах мелькнуло раздражение. Он обвёл взглядом её лицо, шарф, сбившееся дыхание, и губы его тронула прохладная, отстранённая улыбка.

— Боюсь, вы ошиблись, — произнёс он чётко, почти по слогам. — Меня зовут Максим. Максим Воронов. Я не знаю никакого Марка. Вам, вероятно, стало дурно — здесь довольно душно. Позвать кого-нибудь?

— Нет… — Анна судорожно выбросила руку вперёд, почти схватив его за лацкан пиджака. Он ловко, едва заметным движением, уклонился, и в этом жесте было столько брезгливости, что её пальцы замерли в воздухе. — Родинка… у тебя за правым ухом… и шрам на запястье, от рифа, когда ты сорвался на серфе… Я знаю, знаю, что это ты!

Окружающие начали оглядываться. Шёпот, любопытные взгляды. Лера, заметив сцену, побледнела и поспешила к ним, но Анна ничего не замечала. Она видела только, как в глазах мужчины, стоящего перед ней, раздражение сменяется ледяным, уничтожающим спокойствием.

— Сударыня, — проговорил он тоном, каким разговаривают с буйными пациентами или назойливыми папарацци, — я не знаю, что за драму вы тут разыгрываете, но настоятельно рекомендую вам взять себя в руки. Никакой родинки у меня нет, шрамов тем более. И вам, думаю, стоит меньше пить на светских мероприятиях.

Он развернулся к Лере, которая уже подхватила Анну под руку, и добавил, чуть понизив голос, но достаточно громко, чтобы услышали стоящие рядом:

— Посоветуйте вашей художнице обратиться к специалисту. Похоже, творческие натуры слишком впечатлительны.

И ушёл. Просто развернулся и медленно, грациозной походкой хищника, двинулся в другой конец зала, тут же втянутый в светскую беседу каким-то важным гостем.

Лера почти силой оттащила Анну в служебную комнату, усадила на стул, сунула в руки стакан воды. Анна пила, стуча зубами о край стекла, и не могла остановить крупную дрожь. Она не плакала — глаза были сухими и воспалёнными, как у человека, который за одну минуту пережил крушение всех надежд во второй раз.

— Анечка, девочка моя, — Лера гладила её по голове, — что случилось? Ты увидела призрака? Я тебя такой не видела никогда… Ты так смотрела на Воронова, будто он тебя зарезал. Ты его знаешь?

— Это он, — глухо сказала Анна, глядя в одну точку. — Я не сумасшедшая, Лер. Это Марк. Мой Марк. Которого похоронили пять лет назад. Клянусь тебе, это он. Я не могла ошибиться. Такие вещи не забываются.

Лера ошеломлённо молчала. Она знала историю Анны. Помнила, как пять лет назад та вернулась в Москву — прозрачная, почерневшая, с пустым животом и такими же пустыми глазами. Помнила, как собирали по частям её душу, как убирали из квартиры острые предметы в первые, самые страшные месяцы.

— Но он… он тебя не узнал, — осторожно проговорила Лера. — Я стояла рядом. В его глазах был ноль. Абсолютный ноль, Ань. Так не играют. Он либо святой, либо…

— Либо тот, кого заставили забыть, — Анна медленно поднялась на ноги. Внутри неё, сквозь толщу шока и отчаяния, прорастало что-то новое, холодное и решительное. — Ты не понимаешь, Лера. У него родинка за правым ухом. Я не разглядела сейчас — волосы были длиннее, скрывали… Но я видела каждый жест, каждую привычку. А голос… Если закрыть глаза, я бы поклялась, что это Марк говорит со мной в нашем бунгало.

Она решительно взяла свой клатч.

— Вызови мне такси. Я не могу здесь больше оставаться. И сделай одолжение, забудь на время, что я твоя подруга. Сейчас для меня это вопрос жизни и смерти.

Дома, в маленькой квартирке на Патриарших, заставленной холстами и пропахшей скипидаром, Анна не включала свет. Она прошла в спальню, рухнула на колени перед старым комодом и выдвинула нижний ящик — тот самый, который не открывала уже несколько лет. Там, под стопкой выцветших саронгов и полусгнивших ракушек, хранилась единственная вещь, оставшаяся от той, прошлой жизни: деревянная шкатулка с балийской резьбой.

Она достала её, села прямо на пол, поджав ноги, и дрожащими пальцами откинула крышку. Внутри лежали плёночные фотографии, сделанные на дешёвую «мыльницу», которую они купили в киоске на Куте. Снимки выцвели, пошли розовыми пятнами, но изображение ещё можно было разобрать.

Марк и Анна на пляже Джимбаран. Марк целует её в висок, а она смеётся, запрокинув голову к палящему солнцу. Марк с кокосом в руках, строит дурацкую рожицу. Марк, спящий в гамаке, — она сняла его украдкой, и на этом кадре было особенно хорошо видно его правое ухо.

Она поднесла снимок к самому лицу, вглядываясь в мелкую деталь, которую знала наизусть. Да. Чуть выше мочки, в тени завитка — крошечная, тёмная, чуть выпуклая родинка. Когда-то она целовала её, шепча, что это метка, по которой она всегда найдёт его в любой толпе.

У того, кто назвался Максимом Вороновым, волосы закрывали это место. Но если хотя бы на секунду предположить, что под ними — та самая родинка?..

Анна отложила фото и взяла другое. Марк на серфе, рука вытянута вперёд, на запястье — неровный белый шрам длиной в несколько сантиметров, память о коралловом рифе, который распорол ему кожу в первый же день их знакомства. Тогда Анна, будущая художница, а тогда просто перепуганная девчонка, собственноручно промывала ему рану перекисью и заклеивала пластырем. Шрам зажил уродливой, выпуклой полосой, и Марк потом шутил, что это его «первая боевая награда за любовь с первого взгляда».

Сегодня на запястье Воронова были запонки, а манжеты сорочки плотно облегали кожу. Она не видела. Ничего не видела.

Что, если она действительно сходит с ума? Что, если её измученный мозг, пять лет живший фантомами прошлого, сыграл с ней злую шутку, подсунув случайного двойника? Но Лера тоже его видела. Лера не знала Марка так близко, но всё же спутать человека с другим, когда речь идёт о мельчайших привычках, походке, голосе — это уже за гранью простого сходства.

Анна перевернула последнюю фотографию, на обороте которой когда-то торопливым почерком нацарапала их имена и дату: «Анна & Марк. Бали. Наш Эдем. 26 июля». Она помнила этот день. Они тогда вернулись с пляжа, и Марк сказал: «Обещай мне, что бы ни случилось, ты будешь верить в нас. Настоящий рай нельзя потерять, если мы сами его не предадим».

Она обещала.

И сейчас, сжимая в руке старый снимок, Анна поняла, что не успокоится, пока не узнает правду. Даже если для этого придётся вломиться в жизнь незнакомого архитектора, разворошить прошлое, которое грозило погрести её под собой, и встретиться лицом к лицу с теми, кто когда-то объявил её любовь вне закона.

Она достала ноутбук, открыла поисковик и вбила: «Максим Воронов архитектор биография». Экран засветился десятками ссылок. Анна вгляделась в парадное фото на сайте бюро. Те же глаза. Тот же изгиб губ. Чужое имя.

— Кто же ты, Максим Воронов? — прошептала она в пустоту. — И что ты сделал с моим Марком?

За окном занимался серый, промозглый рассвет. Анна не спала ни минуты, но чувствовала прилив сил, какого не испытывала годами. Впервые за пять лет у неё появилась цель. И родинка за правым ухом была тем ключом, который откроет дверь либо в безумие, либо в воскрешение её потерянного рая.

Глава 2. Остров вечного лета

Шесть лет назад мир ещё не знал ни боли, ни пепла. Он состоял из слепящей синевы океана, густого, пряного аромата франжипани и ощущения бесконечной, как линия горизонта, свободы. Анна прилетела на Бали одна, сжимая в руках билет в один конец и потрёпанный этюдник, доставшийся ей от бабушки. Ей было двадцать два, и в Москве её не держало ничего, кроме серого неба, разочарований в академической живописи и ощущения собственной глубокой, никому не нужной пустоты.

Она поселилась не на шумной Куте и не в модном Чангу, а в крошечной деревушке на восточном побережье, куда не возили туристов и где единственной музыкой по ночам был шёпот прибоя да стрекот цикад. Её бунгало — плетёная хижина на сваях, увитая бугенвиллеей — стояло прямо на обрыве. Просыпаясь, она первым делом видела не стену, а бескрайнюю гладь океана, и впервые за долгое время ей казалось, что она дышит полной грудью.

День за днём она просиживала на пляже с этюдником, пытаясь ухватить акварелью неуловимую бирюзу воды у рифа. Но каждый раз краски ложились плоско, не передавая и сотой доли того света, который она видела. Анна злилась, рвала листы, а потом просто бросала кисть и шла плавать, позволяя волнам смыть разочарование.

В тот день океан штормило. Сезон дождей ещё не начался, но ветер гнал к берегу тяжёлые, пенные валы, и местные рыбаки вытащили лодки подальше на песок. Анна сидела под пальмой, наблюдая за стихией, когда заметила одинокого сёрфера.

Он не просто скользил по волне — он танцевал с ней, играл, будто океан был его давним и покорным другом. Высокая, мускулистая фигура в чёрном гидрокостюме, мокрые тёмные волосы, развевающиеся на ветру, и какая-то невероятная, кошачья грация. Анна замерла с кистью в руке, забыв о холсте. Она никогда не видела, чтобы человек был так идеально вписан в стихию.

Сёрфер поймал особенно мощную волну, взлетел на гребень и вдруг — она ахнуть не успела — рухнул вниз, скрывшись в кипящей белой пене. Доска взметнулась в воздух и шлёпнулась на воду в нескольких метрах от него.

Анна вскочила на ноги, сердце бешено заколотилось. Она вглядывалась в волны, пытаясь разглядеть голову пловца. Секунда, другая, третья. Никого.

Не раздумывая, она бросилась к воде, но тут в десяти метрах от берега из пены вынырнула голова, и мужчина, отплёвываясь и мотая головой, поплыл к берегу. Через минуту он уже стоял на песке, тяжело дыша и отряхиваясь, как большой мокрый пёс. По его рассечённому запястью стекала струйка крови, смешиваясь с морской водой.

— Вы в порядке? — Анна подбежала, переводя дыхание от испуга. — Вы ударились!

Мужчина поднял на неё глаза — серые, как грозовое небо перед бурей, — и вдруг улыбнулся. Такой открытой, мальчишеской, совершенно обезоруживающей улыбкой, что Анна на мгновение забыла, зачем подошла.

— Ерунда. Коралл. — Он потряс пораненной рукой, разбрызгивая алые капли. — Не стоило лезть на эту волну в полный отлив, но уж больно хороша была. Марк, кстати.

Он протянул здоровую руку и, не дожидаясь ответа, взял её холодную ладонь в свою, мокрую и солёную.

— Анна, — выдохнула она, чувствуя, как от этого рукопожатия по телу разливается странное, совершенно незнакомое тепло.

— Анна-Анна, — повторил он нараспев, задерживая её пальцы в своих чуть дольше, чем требовалось. — Постойте-ка, а это не вас я вчера видел на обрыве? Вы рисовали закат и так сердито хмурились, будто он вас чем-то обидел.

Она невольно рассмеялась.

— Закат был ужасен. Я не могла поймать оттенок.

— Ну да, ну да. — Марк покивал с серьёзным видом, но в глазах плясали смешинки. — Оттенок. Страшное дело. Слушайте, Анна-художница, у вас тут случайно нет пластыря? А то я истекаю кровью, а вы меня отвлекаете.

В её аптечке нашёлся и пластырь, и перекись. Они устроились прямо на песке, и Анна, забыв о всяком стеснении, промывала ему рану, пока Марк, стиснув зубы, рассказывал, что приехал сюда на месяц из Москвы — «сбежал от семьи и её дурацких планов на мою жизнь». Она слушала его голос — низкий, с хрипотцой, — и чувствовала, как внутри что-то медленно распускается, словно цветок, который слишком долго держали в темноте.

Они проговорили до самого заката. А потом ещё и до рассвета. Через день Марк встретил её у храма с кокосом в руках и сказал, что отыскал самую красивую бухту на острове и что Анна обязана её увидеть. Через неделю они уже не расставались.

Их роман был похож на тропическую грозу — внезапный, всепоглощающий, смывающий все границы и запреты. Они гоняли на мопеде по извилистым горным серпантинам, так что Анна, сидя сзади, вжималась в его спину и визжала от восторга. Они плавали на рассвете в бухтах, куда можно было добраться только вплавь, и Марк доставал ей со дна диковинные ракушки, которые она потом зарисовывала. Они занимались любовью под шум тропического ливня, когда струи воды барабанили по пальмовым листьям, и время теряло всякое значение. Он читал ей вслух Кокто и Бродского, а она рисовала его — спящего, смеющегося, стоящего на доске в лучах заката — и никак не могла остановиться, потому что каждый новый портрет всё равно не передавал того света, который она видела в нём.

— Ты слишком красиво меня рисуешь, — говорил он, заглядывая через плечо. — Я на самом деле гораздо хуже.

— Неправда, — отвечала она. — Ты такой, каким я тебя вижу. Разница только в этом.

Однажды вечером, сидя на веранде их бунгало — того самого, которое они окрестили «Эдемом» и которое стало их собственным маленьким миром, — Марк вдруг стал серьёзным. Солнце уже село, небо на западе догорало малиновым и апельсиновым, а на востоке уже проступали первые звёзды. Внизу, под обрывом, размеренно дышал океан.

— Анна, я должен тебе кое-что рассказать, — начал он, и она сразу поняла, что этот разговор — не из тех, что можно отложить. — То, от чего я бежал из Москвы. Моя семья… как бы тебе объяснить. Ты слышала про «Ветров-Холдинг»?

Анна нахмурилась. Конечно, слышала. Огромная строительная империя, небоскрёбы, скандалы в прессе, миллиардные контракты.

— Мой отец — Владимир Ветров. А я его младший сын. «Золотой мальчик», наследник, будущее компании и всё такое. Только вся эта позолота давно уже стала клеткой. Отец видит во мне лишь инструмент для расширения бизнеса. А старший брат, Виктор… — Марк помрачнел и отпил из стакана холодный чай. — Виктор видит во мне угрозу. Он только и ждёт, чтобы меня либо сломать, либо убрать с дороги. Я для них не человек, Анна. Я актив.

Она придвинулась ближе, взяла его за руку, чувствуя, как напряжены его пальцы.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что я люблю тебя. — Он сказал это просто, без пафоса, глядя прямо в глаза. — И потому что я не хочу возвращаться в ту жизнь. Я хочу остаться здесь. С тобой. Навсегда. У меня есть доказательства махинаций отца — то, что может разрушить империю, но зато освободит меня. Я думаю, что если я отдам это в нужные руки, они от меня отстанут. Я стану никем для них, понимаешь? Просто Марком, без фамилии, без денег, без наследства. Только ты и я. Но я должен знать… это то, чего ты хочешь?

У Анны перехватило дыхание. Она думала о том, как последние несколько недель были самыми счастливыми в её жизни. О том, как, просыпаясь рядом с ним, она впервые не чувствовала себя потерянной. О том, что никакие деньги мира не стоят одного его взгляда.

— Я хочу тебя, — прошептала она. — Любого. Хоть Марка Ветрова, хоть Марка Никому-не-нужного. Ты — мой рай. Не место, не остров, а ты.

Он порывисто притянул её к себе, зарылся лицом в её волосы.

— Тогда слушай. У меня есть план. Завтра я полечу в Джакарту, встречусь там с журналистом, которому доверяю. Передам ему флешку с компроматом. А потом мы навсегда закроем эту тему. И начнём нашу жизнь с чистого листа. Я обещаю тебе, Анна.

Она не спрашивала деталей. Она просто верила ему — так же, как верила океану, солнцу и тому, что утро всегда наступает.

На следующий вечер, за день до его планируемого отлёта в Джакарту, они устроили свой собственный обряд. Ни священника, ни документов — только они двое, закатное небо в огненных разводах и шёпот волн. Марк достал откуда-то два тонких серебряных кольца — простых, без камней, купленных за копейки у резчика по серебру в Убуде.

— Это наша настоящая свадьба, — сказал он, надевая кольцо на её безымянный палец. — Никакой нотариус, никакой священник не сделают нас ближе, чем мы есть сейчас. Но я хочу, чтобы ты знала: перед лицом этого океана, под этим небом я беру тебя в жёны. И клянусь, что какой бы ад ни обрушился на нас, я всегда вернусь к тебе. Ты — мой потерянный рай, который я никогда не перестану искать.

Анна, не стыдясь слёз, надела кольцо на его палец.

— А я клянусь тебе, что буду ждать тебя из любого ада. И узнаю из тысячи. И никогда, слышишь, никогда не предам нашей веры друг в друга.

Они поцеловались, и в этот миг солнце коснулось горизонта, вспыхнув напоследок ослепительным золотом, словно сама природа поставила печать на их обетах.

Позже, уже ночью, лёжа в гамаке под звёздами, он прошептал ей в макушку:

— Завтра утром я уеду. На два дня максимум. А когда вернусь, мы начнём всё заново. Я порву цепи прошлого, Анна. Навсегда.

Она прижалась к нему всем телом, пытаясь запомнить каждую секунду этого тепла. Где-то вдалеке кричала ночная птица. Океан вздыхал.

Она не знала тогда, что видит его в последний раз на долгие годы. Что завтрашнее утро принесёт не освобождение, а ад. Что её рай будет разрушен ещё до рассвета.

Но в ту ночь, в их «Эдеме», с кольцом на пальце и сердцем, полным любви, Анна была счастлива. Абсолютно, безгранично, навсегда.

И это счастье, как потом окажется, станет единственным светом, который поведёт её через многолетнюю тьму.

Глава 3. Пепел рая

Анна проснулась оттого, что солнечный луч скользнул по лицу — тёплый, настойчивый, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутую бамбуковую штору. Она потянулась, улыбаясь ещё до того, как открыла глаза, и машинально протянула руку влево, туда, где должно было быть его тепло. Пальцы нащупали лишь смятую простыню, уже успевшую остыть.

— Марк?

Тишина. Только шёпот далёкого прибоя и ленивое пение птиц в кронах пальм. Анна приподнялась на локте и оглядела их маленькое бунгало. Ничего не изменилось: этюдник прислонён к плетёной стене, на столике — два пустых кокосовых бокала из-под вчерашнего сока, а на подушке рядом с ней лежит сложенный вчетверо листок бумаги. Она взяла его, и сердце трепыхнулось в груди.