Новости для президента

Дворкин не просто возглавил совет. Он понял уязвимость правовой системы и интегрировал в нее свою структуру. Суды, прокуратура и следователи оказались в заложниках у группы людей, получивших государственные печати. Если Экспертный совет Минюста пишет в заключении слово «секта», судья автоматически переносит это слово в приговор.

Воронов проверил статус совета на текущий момент. В 2014 году, после ряда публичных скандалов, состав был формально обновлен. Дворкин покинул пост председателя, перейдя на должность заместителя. Но перекрестный анализ новых членов показал ту же картину — ядро совета по-прежнему состояло из представителей РАЦИРС и их идеологических союзников. Смена вывески не изменила механизма принятия решений. Теневой контроль сохранился.

Но контроль над экспертизой — это только половина дела. Эксперт может признать литературу вредной, но чтобы массово ликвидировать организации, сажать людей в тюрьмы и конфисковывать имущество, нужна была федеральная законодательная база. Нужны были законы, позволяющие трактовать любую проповедь как угрозу национальной безопасности.

Воронов посмотрел на хронологию. Самое масштабное ужесточение законодательства в этой сфере произошло в 2016 году с принятием пакета антитеррористических поправок, известного в прессе как «Закон Яровой». Именно там появились беспрецедентно жесткие ограничения на миссионерскую деятельность. Официально закон подавался как ответ на угрозу международного терроризма.

Аналитик открыл шлюз, связывающий Ситуационный центр с Автоматизированной системой обеспечения законодательной деятельности (АСОЗД) Государственной Думы. Ему не нужны были итоговые тексты законов, опубликованные в открытом доступе. Его интересовала кухня — черновики, сопроводительные записки и первичные редакции поправок, которые вносились в комитеты до официальных чтений.

Интерфейс базы данных Госдумы работал медленно, подгружая терабайты архивной документации. Воронов ввел номер законопроекта и перешел в раздел служебной переписки Правового управления аппарата Думы.

Он нашел папку с рабочими материалами к главе, регулирующей миссионерскую деятельность. Внутри лежал текстовый файл в формате .docx с названием Поправки_в_ФЗ_125_миссионерство_рабочая_версия_3.docx.

Воронов скачал документ на изолированный сектор своего диска. Он не стал открывать текст. Вместо этого он запустил утилиту глубокого анализа метаданных файла.

Любой текстовый документ, созданный в стандартном офисном пакете, сохраняет цифровые следы: имя компьютера, на котором он был создан, время редактирования, идентификаторы авторов и маршрутизацию сохранений. Обычно перед официальной публикацией эти данные вычищаются аппаратом Думы, но в черновых версиях, гуляющих по внутренней сети, они остаются нетронутыми.

На экране развернулась таблица свойств файла.

Дата создания: 12 апреля 2016 года. Время редактирования: 43 часа 12 минут. Количество сохранений: 118.

Воронов прокрутил окно вниз, к полю Author (Автор) и Company (Организация). В официальных документах там должно было значиться «Аппарат Государственной Думы РФ» или фамилия конкретного депутата-инициатора.

В строке Company значилось: Center_Iriney_Lyon. В строке LastModifiedBy (Последнее сохранение): A.Kuzmin_PC.

Воронов замер, глядя на строчки кода. Александр Кузьмин. Ответственный секретарь РАЦИРС. Центр Иринея Лионского — головная структура Александра Дворкина.

Он выделил IP-адрес, зафиксированный в логах маршрутизации документа при его отправке на сервер Думы, и прогнал его через систему глобального позиционирования. Адрес не принадлежал правительственному кварталу. Он вел к серверу, зарегистрированному на коммерческого провайдера, обслуживающего здание, где располагался офис антикультового центра.

Аналитик медленно выдохнул. Тишина серверной комнаты казалась теперь неестественно плотной.

Государственная Дума не разрабатывала поправки, ограничивающие свободу вероисповедания под предлогом борьбы с терроризмом. Депутаты лишь внесли их от своего имени. Первичный текст закона, который впоследствии стал дубиной для зачистки правового поля страны, был написан на компьютерах частной ассоциации РАЦИРС.

Сеть не просто влияла на экспертизу. Она напрямую диктовала государству федеральное законодательство, используя антитеррористическую повестку как прикрытие для устранения идеологических конкурентов. Государственная машина, со всеми ее министерствами, комитетами и спецслужбами, была использована втемную, как инструмент для реализации частного плана.

Воронов сохранил лог метаданных и перенес его в защищенную папку на флешке Родионовой. Первичная выборка подтвердилась. Деятельность антикультовой сети имела неопровержимое документальное подтверждение в самых закрытых ведомственных контурах. И этот след вел на самый верх.

Глава 3. Механика преследования

«…доводы суда первой инстанции об экстремистском характере литературы строились исключительно на выборочном цитировании экспертного заключения, тогда как общие выводы специалистов об отсутствии признаков экстремизма не были приняты во внимание».

Текст на экране планшета принадлежал аппарату Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации. Документ датировался две тысячи десятым годом и касался процесса ликвидации местной религиозной общины в Таганроге.

Воронов отложил стилус на край стола. В изолированном модуле Ситуационного центра горел только дежурный свет, отражаясь в стеклянных панелях серверных стоек.

Елена Родионова сидела за соседним терминалом, выводя на центральный монитор новый массив данных. За последние два часа она загрузила в рабочую среду сорок судебных приговоров из разных субъектов федерации. География охватывала всю страну: от Ростова и Краснодара до Сургута, Екатеринбурга и Новосибирска. Статьи обвинения варьировались незначительно — организация деятельности запрещенного объединения, участие в нем, вовлечение новых членов. Сроки были реальными, от четырех до шести лет колонии общего режима.

— Запускаю семантический анализатор, — произнесла Елена, вводя команду в интерфейс системы. — Базовый алгоритм сравнения текстов без учета установочных данных. Я настроила фильтры так, чтобы система игнорировала фамилии подсудимых, названия городов, даты обысков и номера уголовных дел. Оставляем только мотивировочную часть. То ядро, на котором судьи строили обвинительные заключения.

Процесс обработки занял около четырех минут. На центральной плазменной панели появились сорок прямоугольников, обозначающих тексты приговоров. Система начала закрашивать совпадающие фрагменты синим цветом.

Сначала цвет поменяли отдельные абзацы. Затем целые страницы. К концу анализа документы на экране превратились в сплошные синие блоки с редкими белыми вкраплениями индивидуального текста.

— Восемьдесят пять процентов лексического совпадения, — Родионова вывела итоговую цифру на консоль. — Сорок разных судей в разных концах страны. Сорок разных уголовных дел, возбужденных в разное время. И абсолютно идентичная мотивировочная часть.

Воронов подошел ближе к экрану. Судебная система России не являлась прецедентной. Судья в Новосибирске не был обязан и не имел права копировать формулировки коллеги из Ростова. Более того, прямое заимствование текста из чужих решений считалось грубым процессуальным нарушением.

— Выведи источник совпадений, — приказал аналитик. — Что именно они дублируют?

— Экспертные заключения, — ответила Елена, разворачивая структуру одного из синих блоков. — Судьи дословно переписывают в приговор выводы религиоведческих и лингвистических экспертиз. Тексты экспертиз идентичны.

Воронов начал просматривать фамилии специалистов, подписавших эти заключения. Светлана Мочалова — эксперт из Свердловской области. Олег Заев — Новосибирск. Евгений Волков. Роман Силантьев. Разные люди, разные должности, разные регионы.

— Посмотри на этот кейс, — Елена открыла материалы по делу Юрия Савельева, шестидесятисемилетнего пенсионера из Новосибирска. — Приговор — шесть лет лишения свободы. В основе обвинения лежит экспертиза Олега Заева.

Воронов запросил кадровую справку по Заеву. База данных выдала должность: преподаватель «сектоведения» в местном православном богословском институте, сотрудник структуры, подчиняющейся протоиерею Александру Новопашину.

— Новопашин числится официальным консультантом регионального управления МВД по вопросам деструктивных культов, — прочитал Воронов сводку. — Получается замкнутый цикл. Следствие привлекает в качестве независимого эксперта человека, чей прямой руководитель официально консультирует это же следствие. При этом их общая структура публично призывает к ликвидации подсудимых.

— И суд принимает это как допустимое доказательство, — кивнула Родионова. — В протоколах заседаний зафиксировано, что защита указывала на личную неприязнь эксперта к подсудимому по религиозным мотивам. Судья Кашина эти доводы отклонила. Более того, она приняла письменные показания засекреченного свидетеля под псевдонимом «Иванова», которая ни разу не явилась в зал суда. Право на перекрестный допрос было проигнорировано.

Воронов вернулся к своему терминалу. Его интересовала правовая база, позволяющая специалистам безнаказанно выдавать нужные следствию результаты, игнорируя научную объективность.

Он открыл справочную систему и вывел на экран текст статьи 307 Уголовного кодекса Российской Федерации: «Заведомо ложные показание, заключение эксперта, специалиста или неправильный перевод».

— В теории эта норма должна гарантировать объективность правосудия, — произнес он, просматривая комментарии Пленума Верховного Суда. — На практике она не работает, когда дело касается гуманитарных и идеологических дисциплин.

— Из-за недоказуемости умысла?

— Именно. Ключевое слово в диспозиции статьи — «заведомо». Чтобы привлечь эксперта за ложное заключение, следственный комитет должен доказать его прямой умысел. Доказать, что он не просто ошибся в трактовке религиозного текста, а намеренно исказил факты с целью ввести суд в заблуждение. Специалист всегда может сослаться на «субъективное научное мнение», «особую методологию» или принадлежность к определенной академической школе.

Воронов выделил фрагмент экспертизы из таганрогского дела.

— Обрати внимание на лингвистические конструкции. «Анализ предоставленной религиозной литературы не позволил однозначно выявить наличие экстремистского содержания». Фраза звучит научно, осторожно и нейтрально. Но в итоговой резолютивной части тот же автор рекомендует запретить материалы. Суд переносит в приговор только итоговый вывод. Если эксперта попытаются привлечь к ответственности, он укажет на первую фразу и заявит, что честно предупреждал о неоднозначности. Это идеальная юридическая защита, заложенная в сам текст.

Елена открыла полную историческую справку по прецеденту в Таганроге.

— Это был их первый крупный полигон, — сказала она. — Две тысячи девятый год. Тот самый год, когда Александр Дворкин возглавил Экспертный совет при Минюсте. Южный региональный центр судебной экспертизы проводит исследование литературы местной общины. Государственные эксперты — филологи и психологи — не находят признаков экстремизма.

— И как реагирует судебная инстанция?

— Ростовский областной суд игнорирует выводы государственного учреждения. Вместо этого в дело вводится заключение специалистов, аффилированных с РАЦИРС. Суд выносит решение о ликвидации организации, опираясь исключительно на выборочные цитаты из нужной, частной экспертизы.

Воронов вспомнил оценку религиоведа Сергея Иваненко, зафиксированную в архивных отчетах: «В большинстве случаев речь идет о заказных экспертизах, выполненных людьми, лишенными не только необходимой квалификации, но и совести. Вопросы перед ними ставятся заведомо неясные или лукавые, а судьи извращают выводы добросовестных специалистов».

Если сорок человек в разных регионах пишут одинаковые тексты с точностью до восьмидесяти пяти процентов, они не могут делать это независимо друг от друга в рамках научного поиска.

— Елена, нам нужен исходный файл. Текст, с которого они копируют свои заключения для судов.

Родионова переключилась на терминал работы с открытыми данными. Обычный поиск по проиндексированным страницам ничего не дал. Документы такого рода не публиковались на официальных сайтах ассоциации.

— Попробую пройти через теневые копии и веб-архивы, — сказала она, быстро набирая команды. — Буду искать не по центральным ресурсам — там все вычищено. Проверю периферию. Региональные отделения часто пренебрегают правилами цифровой безопасности.

Она сформировала сложный поисковый запрос, включив в него самые специфические, редко встречающиеся фразы из синих блоков семантического анализатора. «Формирование враждебных установок», «пропаганда исключительности на основе религиозной принадлежности», «деструктивное психологическое воздействие». Запрос был направлен на поиск файлов с расширениями .doc и .docx на серверах, связанных с епархиальными миссионерскими отделами и региональными филиалами антикультовых центров.

Спустя двадцать минут система выдала совпадение.

Это был старый FTP-сервер одного из региональных центров, заброшенный системными администраторами еще в две тысячи пятнадцатом году. Доменное имя давно истекло, но IP-адрес по-прежнему откликался, а директории оставались открытыми для чтения из-за ошибки конфигурации.

Родионова вошла в корневую папку. Среди десятков каталогов с фотографиями мероприятий и финансовыми отчетами выделялась одна директория. Она называлась Для_судов_и_следствия.

Внутри находился единственный текстовый документ: Типовая_экспертиза_СИ_рабочая.docx.

Елена скачала файл на изолированный флеш-накопитель, проверила его антивирусным пакетом и открыла в локальном редакторе.

На экране развернулся документ объемом в сорок две страницы. Воронов встал из-за своего стола и подошел к терминалу напарницы.

Текст был дословно идентичен тем синим блокам, которые выделил анализатор в сорока обвинительных приговорах. Разница заключалась лишь в том, что вместо конкретных фамилий, дат и названий городов в тексте стояли пустые квадратные скобки.

«В представленных на исследование материалах, изъятых по адресу [вставить адрес], принадлежащих [ФИО обвиняемого], содержатся высказывания, направленные на возбуждение ненависти либо вражды по отношению к представителям традиционных конфессий».

«Анализ деятельности местной религиозной организации [название МРО] свидетельствует о наличии признаков жесткого психологического давления на адептов».

— Они даже не утруждают себя чтением изъятой при обысках литературы, — ровным голосом произнесла Елена. — Вся лингвистическая и психологическая база уже написана в едином центре. Местному специалисту нужно только вписать адрес обыска, фамилию жертвы в пустые поля и поставить свою подпись на последней странице.

Воронов прокрутил документ до раздела «Методологическая база исследования».

— Посмотри, на что они ссылаются в качестве научного обоснования. «Комплексный психолого-лингвистический подход». Звучит академично. Но в списке литературы идет прямое цитирование книги самого Дворкина «Сектоведение». Они используют его публицистическую работу как утвержденный научный метод для уголовного преследования.

Аналитик открыл параллельную вкладку с результатами независимой правовой оценки книги «Сектоведение», проведенной европейскими специалистами и сохраненной в архиве независимых расследователей.

— Парадокс ситуации заключается в том, — произнес Воронов, вчитываясь в сухие строки юридического заключения, — что сама книга Дворкина, согласно независимым экспертизам, содержит все маркеры экстремистской литературы.

Он выделил несколько абзацев из правового заключения:

«Текст содержит многочисленные, системно организованные лингвистические индикаторы, характерные для языка вражды. Автор целенаправленно использует речевые стратегии для формирования резко негативного, враждебного отношения к определенным религиозным группам».

«Коммуникативная цель книги — убедить читателя в абсолютной опасности описываемых религий, внушить стойкое чувство ненависти и страха, а также идеологически обосновать необходимость борьбы с ними».

— Человек, чьи тексты построены на демонизации и расчеловечивании оппонентов, создал сеть, которая обвиняет этих самых оппонентов в экстремизме, — резюмировал Воронов. — И государственная машина принимает эти обвинения как научно доказанный факт.

Но в этой логической цепи оставался один невыясненный элемент. Эксперты могли быть ангажированы идеологически или финансово. Следственные органы могли идти по пути наименьшего сопротивления, используя готовые шаблоны для улучшения показателей раскрываемости. Но почему судьи — люди, обладающие особым федеральным статусом, неприкосновенностью и независимостью, — раз за разом закрывали глаза на очевидные процессуальные нарушения, игнорировали доводы защиты и штамповали приговоры на основе шаблонных бумаг?

Воронов вернулся к списку из сорока судейских фамилий.

— Любая система не может держаться исключительно на идеологии или административном давлении, — рассуждал он вслух, быстро набирая код доступа. — Должен быть позитивный стимул. Бюрократическая награда за лояльность и бесперебойную работу.

Он авторизовался в закрытом контуре Ситуационного центра, обеспечивающем прямой доступ к базам данных Высшей квалификационной коллегии судей (ВККС) и Судебного департамента при Верховном Суде.

— Загрузи список фамилий, — приказал он системе, передавая данные из семантического анализатора. — Установи фильтр на кадровые изменения. Временной интервал — восемнадцать месяцев с момента вынесения обвинительного приговора по делам, связанным с религиозными меньшинствами.

Сервер начал обработку запроса. На правом мониторе одна за другой появлялись личные карточки судей.

Судья Кашина, Новосибирск. Вынесла обвинительный приговор пенсионеру Савельеву. Через семь месяцев после оглашения вердикта рекомендована квалификационной коллегией к назначению в областной суд.

Судья из Сургута. Принял экспертизу Евгения Волкова по саентологической литературе, проигнорировав отсутствие представителей организации на заседании. Через год указом президента назначен председателем районного суда.

Судья из Ростова. Вынес решение о ликвидации общины в Таганроге на основе выборочного цитирования. Повышение квалификационного класса, перевод в кассационную инстанцию.

Зеленые маркеры кадровых повышений загорались напротив фамилий один за другим.

Тридцать. Тридцать пять. Сорок.

Сто процентов.

Все сорок судей, чьи приговоры были проанализированы системой, в течение года после завершения процесса получили повышение в статусе. Ни один из них не остался на прежней должности. Ни один не получил дисциплинарного взыскания за отмененный в апелляции приговор — потому что вышестоящие инстанции эти приговоры оставляли в силе.

Воронов молча смотрел на ровные столбцы зеленого цвета.

Это не было сбоем в работе правоохранительных органов. Это не было локальной ошибкой, перегибом на местах или некомпетентностью отдельных следователей.

Перед аналитиками лежала математически выверенная, работающая без сбоев схема.

Структуры РАЦИРС выбирали мишень и запускали медийную кампанию. Региональные функционеры скачивали с сервера готовый шаблон экспертизы, вписывая в него нужные адреса и фамилии. Следователи подшивали эту бумагу в уголовное дело, обеспечивая ведомственную статистику борьбы с экстремизмом. А судьи, легализуя этот процесс своими мантиями, получали гарантированный карьерный рост.

Государственный аппарат правосудия был перепрограммирован. Он больше не выполнял функцию объективного арбитра. Он работал как автоматический распределитель благ для тех, кто обслуживал интересы одной частной ассоциации.

Воронов выделил весь массив данных из базы ВККС, зашифровал его и прикрепил к файлу с шаблоном типовой экспертизы. Блок доказательств был сформирован. Схема преследования не имела изъянов на региональном уровне, она поддерживала сама себя. Чтобы разрушить эту архитектуру, требовалось выйти на уровень тех, кто обеспечивал ей прикрытие в федеральных министерствах.

Глава 4. Тень на Лубянке

Форма электронного межведомственного запроса № 41-А требовала заполнения девятнадцати обязательных полей. Этот протокол использовался аналитиками Ситуационного центра для истребования оперативных сводок из закрытых архивов смежных ведомств.

Артур Воронов методично вносил данные в защищенный терминал. После обнаружения шаблонов типовых экспертиз и стопроцентной корреляции карьерного роста судей с обвинительными приговорами, расследование уперлось в логический предел регионального уровня. Схема работала слишком гладко. Местные следователи и судьи были лишь исполнителями, винтиками в механизме, который кто-то заботливо смазывал и защищал на федеральном уровне.

Чтобы доказать наличие этого прикрытия в итоговом докладе, Воронову требовались документы контрразведывательного обеспечения. Ему нужно было официально спросить Лубянку, что им известно о структуре, которая фактически монополизировала религиоведческую экспертизу в стране.

В поле «Объекты запроса» аналитик ввел три аббревиатуры: РАЦИРС, FECRIS и ЦПЭ (Центр противодействия экстремизму).

Поле «Обоснование» требовало детальной аргументации. Запрос в архив ФСБ не мог опираться на догадки. Воронов открыл подготовленный файл с исторической справкой, которую он собрал за последние часы, опираясь на открытые источники и перекрестные ссылки в ведомственных базах.

Он начал формировать текст обоснования, прикрепляя к нему задокументированные факты взаимодействия функционеров антикультовой сети с органами государственной безопасности.

Первым пунктом легла хронология две тысячи десятого года. Воронов прикрепил выписку из архива региональных новостей Новосибирска: «Президент РАЦИРС Александр Дворкин выступил с докладом на тему “Тоталитарные секты как угроза национальной безопасности” перед офицерами Центра по противодействию экстремизму ГУВД по Новосибирской области и курсантами Института ФСБ России».

Аналитик выделил этот фрагмент. Гражданское лицо, руководитель частной общественной ассоциации, читает лекции кадровым офицерам спецслужбы, формируя у них образ внутреннего врага. В том же регионе вице-президентом РАЦИРС числился протоиерей Александр Новопашин, который, согласно базам данных, официально консультировал местные силовые структуры.

Вторым пунктом Воронов внес данные по Роману Силантьеву, заместителю Дворкина в Экспертном совете при Минюсте. Аналитик прикрепил расшифровку интервью Силантьева агентству «Интерфакс» от две тысячи девятнадцатого года. В нем функционер прямо заявлял, что сотрудничает с ФСБ, читает лекции оперативным сотрудникам и готовит для ведомства экспертные заключения по террористическим организациям.

Там же Силантьев признавался в создании новой дисциплины — «деструктологии». Воронов процитировал фрагмент: «Это своего рода сильно расширенное сектоведение, которое позволяет нам разбираться не только с культами и сектами, но и с магами, психокультами, молодежными субкультурами, террористами и вообще всем, что опасно для человеческой души».

Воронов сухо резюмировал этот факт в теле запроса: «Частное лицо изобретает неакадемическую дисциплину, которая немедленно принимается органами государственной безопасности в качестве методологической базы для проведения экспертиз в рамках уголовного делопроизводства. Запрашивается правовое основание для подобной интеграции».

Третий блок обоснования касался международных связей. В две тысячи девятом году в Санкт-Петербурге прошел симпозиум европейской антикультовой федерации FECRIS. Именно там Дворкин был избран вице-президентом этой международной структуры. На симпозиуме присутствовал министр юстиции РФ, что придавало мероприятию государственный статус. Воронов указал на парадокс: в то время как контрразведка методично зачищала любые иностранные неправительственные организации в России, структура, интегрированная в европейскую сеть со штаб-квартирой во Франции, не просто функционировала, но и получала доступ к формированию внутренней политики РФ.

Сформулировав запрос, Воронов проверил маршрутизацию. Документ должен был уйти в Управление регистрации и архивных фондов (УРАФ) ФСБ. По регламенту, система обязана была присвоить запросу трек-номер и выдать статус «Принято к рассмотрению» с нормативным сроком ответа в семьдесят два часа.

Аналитик нажал клавишу отправки.

Протокол шифрования запустил процесс передачи пакета данных по защищенному каналу. На экране появилась серая полоса загрузки. Она дошла до середины, замерла на несколько секунд, а затем интерфейс терминала резко сменил цвет на тревожный красный.