Развод. Босиком по битому стеклу

В субботу я еду в военный городок.

Не потому что хочу, не потому что должна, а потому что меня попросил друг Олега, тот самый, который передал мне старые фотографии, тот самый, который позвонил мне неделю назад, и сказал, что у них встреча выпускников, что они собираются в клубе части, что он хочет, чтобы я приехала, чтобы я привезла фотографии, которые Олег оставил у меня, которые я нашла в коробке, которую привезла ему в съёмную комнату, но которые он не забрал, которые остались у меня, и я думаю, что это сюрреализм, что я еду в военный городок, что я еду к сослуживцам Олега, что я еду к людям, которые знали его до меня, которые знали его после меня, которые знали его настоящим, не тем, которого я создала, не тем, которого я контролировала, не тем, которого я превратила в функцию, а настоящим, живым, офицером, майором, человеком, и я думаю, что это страшно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, но я думаю, что я должна, что я должна поехать, что я должна увидеть, что я должна понять, что я должна пережить, и я сажусь в машину, и я еду, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.

Военный городок — это место, которое не изменилось за двадцать лет, те же здания, те же дороги, те же заборы, те же плацы, и я приезжаю в клуб части, в здание, в котором я была двадцать лет назад, в здании, в котором я впервые увидела Олега, в здании, в котором я влюбилась не в него, а в его функцию, в его силу, в его цельность, и я вхожу, и я вижу их, сослуживцев Олега, офицеров, которые сидят за столами, которые пьют водку, которые говорят громко, которые смеются, которые живут, и я думаю, что это сюрреализм, что я стою здесь, что я смотрю на них, что они смотрят на меня, и я вижу, как их лица меняются, как они узнают меня, как они понимают, кто я, и я вижу, как их взгляды становятся холоднее, как они становятся дальше, как они становятся враждебнее, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что я заслужила, что это то, что я должна была пережить, что это то, что я должна была понять, и я подхожу к столу, и я кладу на него конверт с фотографиями, и я говорю.

— Это для Олега. От меня.

Мужчина, который сидит во главе стола, поднимает глаза. Полковник, лет шестидесяти, с седыми усами, с лицом, которое видело войну, которое видело смерть, которое видело всё, и он смотрит на меня, и я вижу в его глазах не злость, не вражду, что-то другое, что-то похожее на жалость, на то чувство, которое бывает, когда человек видит того, кто разрушил то, что он любил, кто сломал то, что он ценил, кто уничтожил то, что он защищал, и он говорит.

— Анна. Садись.

Я сажусь. Он наливает мне водку. Я не пью водку, но я беру стакан, и я держу его в руках, и я думаю, что это сюрреализм, что я сижу здесь, что я пью водку, что я смотрю на этих людей, которые знали Олега, которые любили его, которые воевали с ним, которые умирали рядом с ним, и я думаю, что я не имею права быть здесь, что я не имею права сидеть за этим столом, что я не имею права пить эту водку, но я сижу, и я держу стакан, и я жду, и полковник говорит.

— Анна, я не хочу тебя обидеть. Но я должен сказать.

Я смотрю на него. И я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я говорю.

— Говорите.

— Ты сломала лучшего из нас.

Я смотрю на него. И я не дышу, и я не двигаюсь, и я не думаю, и внутри меня тишина, абсолютная, звенящая, как после удара по стеклу, как после взрыва, как после того, когда всё кончилось, и он продолжает.

— Олег был лучшим. Лучшим офицером. Лучшим командиром. Лучшим человеком. Он был тем, за кем шли в бой. Тем, кого любили солдаты. Тем, кто не бросал своих. А ты — ты не дала ему быть мужиком. Ты не дала ему быть офицером. Ты не дала ему быть собой. Ты сделала из него функцию. Ты сделала из него подрядчика. Ты сделала из него тень. Ты построила себе мужа, а не мужа. Ты построила себе статус, а не семью. И ты сломала его, Анна. Ты сломала лучшего из нас.

Я сижу. И я держу стакан. И я смотрю на полковника. И я думаю, что он прав, что он абсолютно прав, что это диагноз, что это приговор, что это формула моей жизни, что это уравнение, в котором все переменные равны боли, и что результат всегда один, и что этот результат — то, что он говорит, что я сломала Олега, что я не дала ему быть мужиком, что я построила себе мужа, а не мужа, что я построила себе статус, а не семью, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что я заслужила, что это то, что я должна была услышать, что это то, что я должна была пережить, что это то, что я должна была понять, и я думаю, что я должна ответить, что я должна защитить себя, что я должна объяснить, что я должна сказать, что я не виновата, что я старалась, что я делала всё, что могла, что я любила его, что я хотела, чтобы он был успешным, что я хотела, чтобы он был лучшим, что я хотела, чтобы он был тем, кем я его полюбила, но я не отвечаю, не защищаюсь, не объясняю, я просто сижу, и смотрю на полковника, и молчу, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

И потом я говорю.

— Я знаю.

Полковник смотрит на меня. И я вижу, как его лицо меняется, как он не ожидает, как он не верит, как он думает, что я буду спорить, что я буду защищаться, что я буду оправдываться, а я не спорю, не защищаюсь, не оправдываюсь, я просто соглашаюсь, я просто признаю, я просто принимаю, и он говорит.

— Ты знаешь?

— Да. Я знаю. Я сломала его. Я не дала ему быть собой. Я построила себе мужа, а не мужа. Я знаю.

Он молчит. Смотрит на меня. И я вижу в его глазах что-то, что я не могу разобрать, что-то похожее на удивление, на уважение, на то чувство, которое бывает, когда человек видит другого человека, который признаёт свою вину, который не прячется, который не оправдывается, который не лжёт, и он говорит.

— Тогда почему ты здесь, Анна?

Я смотрю на него. И я думаю, что я не знаю, что ответить, что я не знаю, как объяснить, что я не знаю, как сказать, что я здесь, потому что я должна, потому что я хочу, потому что я хочу увидеть их, потому что я хочу увидеть тех, кто знал Олега настоящим, потому что я хочу понять, кем он был, кем он мог бы быть, если бы я не сломала его, если бы я не превратила его в функцию, если бы я не сделала из него тень, и я говорю.

— Потому что я хочу понять. Понять, кем он был. Кем он мог бы быть. Понять, что я потеряла. Понять, что я разрушила.

Полковник молчит. Долго. И потом он поднимает стакан.

— За Олега, — говорит он. — За лучшего из нас.

Все поднимают стаканы. Я тоже поднимаю. И я пью водку, и она жжёт, и она горит, и она обжигает горло, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была почувствовать, что это то, что я должна была пережить, что это то, что я должна была заслужить, и я ставлю стакан, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.

Мы сидим ещё два часа. Они рассказывают про Олега, про то, каким он был, про то, как он воевал, как он спас своих солдат, как он подорвался на мине, как его вытащили, как он вернулся в строй через месяц, как он стал легендой, как он стал лучшим, и я слушаю, и я думаю, что это тот Олег, которого я не знала, которого я не видела, которого я не любила, которого я превратила в функцию, в подрядчика, в тень, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, но я думаю, что это правда, что это абсолютная, неопровержимая правда, что это то, что я должна была услышать, что это то, что я должна была понять, что это то, что я должна была пережить, и я сижу, и я слушаю, и я молчу, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.

Когда я ухожу, когда я выхожу из клуба, когда я иду к машине, я чувствую, как внутри меня что-то сидит, что-то, что не даёт мне покоя, что-то, что жжёт, что-то, что болит, что-то, что я не могу вытащить, что-то, что я не могу забыть, что-то, что я не могу простить, и я думаю, что это заноза, что это та самая заноза, которая будет сидеть во мне всегда, которая будет напоминать мне о том, что я сделала, о том, что я разрушила, о том, что я потеряла, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что я заслужила, что это то, что я должна была пережить, что это то, что я должна была понять, и я сажусь в машину, и я завожу двигатель, и я еду домой, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.

ГЛАВА 4 Смерть кота и прогул

Рыжик умирает в четверг, в шесть вечера, когда я сижу на кухне, пью чай, смотрю в окно, и я думаю о том, что я должна позвонить ещё одному клиенту, о том, что я должна проверить почту, о том, что я должна сделать ещё десять вещей, которые я откладывала весь день, и я слышу, как он мяукает, тихо, слабо, из-под дивана, из того самого места, где он лежит уже три дня, где он не ест, где он не пьёт, где он просто лежит, и смотрит на меня глазами, которые стали мутными, которые стали старыми, которые стали чужими, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я встаю, и я иду к дивану, и я опускаюсь на колени, и я смотрю на него, на Рыжика, на кота, которому восемнадцать лет, на кота, который жил с нами двадцать лет, который был свидетелем всего, что мы были, что мы есть, что мы будем, который спал между нами в постели, который мурлыкал, когда мы ссорились, который шипел, когда Олег приходил пьяный, который прятался под кроватью, когда Кирилл был маленьким и плакал, который был частью нашей семьи, частью нашей жизни, частью того, что мы разрушили, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

Я глажу его по голове, и его шерсть сухая, тонкая, не та, что была раньше, не та рыжая, блестящая, мягкая, а другая, тусклая, жёсткая, как у старика, и я думаю, что он стар, что он умирает, что это естественно, что это то, что должно было случиться, что это то, что случается со всеми, кто живёт достаточно долго, и он смотрит на меня, и я вижу в его глазах не страх, не боль, что-то другое, что-то похожее на усталость, на то чувство, которое бывает, когда ты уже всё видел, когда ты уже ничему не удивляешься, когда ты уже готов, и я думаю, что он знает, что он понимает, что он чувствует, что это конец, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, но я думаю, что это правда, что это абсолютная, неопровержимая правда, что он умирает, и я не знаю, что делать, и я не знаю, как помочь, и я не знаю, как остановить, и я просто сижу на полу, и глажу его по голове, и молчу.

Он мяукает снова, тише, слабее, и я думаю, что он хочет пить, и я беру миску, и я наливаю воду, и я подношу к его морде, и он нюхает, и не пьёт, и я думаю, что он не может, что он не хочет, что он уже не может, и я ставлю миску рядом, и я снова глажу его по голове, и я думаю, что я должна позвонить Олегу, что я должна сказать ему, что я должна поделиться, что я не могу одна, что я не хочу одна, что я не должна одна, и я беру телефон, и я набираю номер, тот самый, который я не набирала три месяца, тот самый, который я стёрла, потом восстановила, потом снова стёрла, потом снова восстановила, и я жду, и он берёт трубку, и я слышу его голос, и я думаю, что это сюрреализм, что я звоню, что я не могу не звонить, что я не могу одна, и я говорю.

— Олег.

— Анна.

— Рыжик умирает.

Пауза. Короткая, но я слышу её, слышу, как он на том конце провода замирает, как он перестраивается, как он переключается, как он понимает, и он говорит.

— Я еду.

— Хорошо.

Я кладу трубку. И я сижу на полу, и глажу Рыжика по голове, и жду, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.

Олег приезжает через сорок минут, и я слышу, как он поднимается по лестнице, как он стучит в дверь, и я встаю, и я иду к двери, и я открываю, и я вижу его, в куртке, с сумкой через плечо, с лицом, которое я знаю, которое я не видела три месяца, и он смотрит на меня, и я смотрю на него, и мы не говорим, мы просто проходим в комнату, и я веду его к дивану, и он опускается на колени рядом со мной, и он смотрит на Рыжика, и я вижу, как его лицо меняется, как он понимает, как он осознаёт, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и он протягивает руку, и он гладит кота по голове, и Рыжик мяукает, тихо, слабо, и я думаю, что он узнал его, что он помнит, что он чувствует, и я сижу, и я смотрю, и молчу, и мы оба молчим, и это молчание не то, что было между нами раньше, не холодное, не враждебное, а другое, тяжёлое, наполненное тем, что не сказано, тем, что нельзя сказать, тем, что уже поздно говорить, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что мы должны были пережить, что это то, что мы должны были понять.