Циничная училка. Том 2

– Александра Сергеевна! Вы что тут делаете на полу? И… от вас пахнет алкоголем?

Пушкина легко, со сноровкой старого циркового артиста, поднялась на ноги, отряхнула юбку и посмотрела на завуча снизу вверх своим фирменным взглядом королевы в изгнании.

– Маргарита Николаевна, от меня пахнет кризисом викторианской эпохи и крушением позитивизма. А на полу я искала логику в ваших учебных планах. Спойлер: ее там нет, как и в позднем творчестве Конан Дойля. Свободны.

«Доктор Живаго», Б. Пастернак

Июньский полдень исходил тяжелым, маслянистым зноем, плавящим асфальт на перроне провинциального вокзала, где пахло мазутом, беляшной гарью и близкой грозой. Поезд опаздывал на час, и редкие пассажиры плавились на душных лавках точно восковые фигуры.

Среди этого вокзального марева, на самом краю облупившейся скамьи, сидела Александра Сергеевна Пушкина, Народный учитель Российской Федерации, казалась случайно забытой кем-то фарфоровой куклой. Девяносто сантиметров безупречной, точеной стати, строгий кружевной воротничок-жабо и крошечные туфельки двадцать четвертого размера, едва приметно покачивающиеся вдали от грязного пола.

Рядом с ней, потея в шерстяном костюме, сидел молодой учитель химии Витенька Лихопизгин, направлявшийся на окружной семинар и опрометчиво вызвавшийся сопровождать живую легенду городского образования.

– Послушайте, Витенька, этот воздух… – голос Александры Сергеевны, густой, бархатный, совершенно контральтовый, никак не вязался с ее двадцатипятикилограммовым, детским весом. Она прикрыла глаза, и веера ее ресниц дрогнули. – Он ведь насквозь пропитан духом Бориса Леонидовича Пастернака. Этот вокзал, эти затерянные в глуши стрелки, этот гул уходящей эпохи… «Доктор Живаго» – это не просто роман, голубчик. Это великая, звенящая литургия по уходящей русской интеллигенции, чистой, как первый снег в Варыкино. Какая хрупкость духа, какое метафизическое созерцание! Помните ли вы, как Юрий Андреевич смотрит на свечу за заиндевевшим стеклом? Ведь эта свеча горела не на столе, она горела в самой вечности, освещая трагедию мыслящего тростника, брошенного в жернова безжалостной истории. Это гимн пассивному, святому непротивлению, где герой, точно Христос, несет свой крест через метель и революционный хаос, сохраняя в душе незапятнанный алтарь искусства и любви к Ларе – этой живой, кровоточащей ипостаси самой России…

В этот момент тишину вокзала взорвал хриплый, утробный вопль привокзального громкоговорителя: «Внимание! Поезд номер триста два прибывает на второй путь! Повторяю, на второй путь! Граждане, убирайте шмотки с платформы!»

Александра Сергеевна резко открыла глаза. В их бездонной филологической глубине мгновенно вспыхнул и погас холодный, сатанинский огонек. Она легко, одним движением, перекинула свою крошечную ножку за ножку, повернула к обалдевшему химику бледное лицо и заговорила совершенно иным – сухим, бритвенно-острым и безжалостным тоном:

– Господи, Витенька, какую же ахинею нам втирают в методичках и какую же хренотень я вынуждена заставлять читать этих несчастных одиннадцатиклассников. Вы вообще, Лихопизгин, этот текст глазами читали или тем местом, которым у нас обычно голосуют на педсоветах? Давайте снимем этот благостный херувимский флер и препарируем нашего святого доктора. Кто такой Юрий Живаго с точки зрения элементарной психиатрии и социальной гигиены? Это же эталонный, дистиллированный, клинический слизняк. Тряпка, которую полощут в проруби истории, а он при этом умудряется строить из себя скорбного гения. Нам его подают как жертву эпохи, но эпоха тут ни при чем – он просто патологический эгоцентрик и бытовой паразит. Посмотрите на его так называемую «трагедию». Мужчина, дипломированный врач, на минуточку! В стране тиф, разруха, голод, люди жрут сырую конину, а наш Юрочка страдает от того, что у него «рифма не складывается».

Она брезгливо поморщилась, достала из крошечного ридикюля белоснежный кружевной платок и изящно промокнула благородную испарину на лбу. Взгляд ее при этом оставался жестким и фиксированным, как прицел снайперской винтовки.

– Вся его жизнь – это грандиозный забег от ответственности. У него есть жена, Тоня. Прекрасная, святая женщина, которая тащит на себе его ребенка в ледяной Москве и заглядывает в рот, пока он бегает по углам. Что делает наш великий гуманист, когда им грозит голодная смерть? Он везет семью в глухомань, в Варыкино, на подножный корм. И как только они туда добираются, Юрочка моментально находит себе Лару. Знаете, почему? Потому что Лара – это точно такой же психологический трутень, только в юбке. Ей тоже очень нравится красиво страдать на обломках империи.

Александра Сергеевна сделала паузу, шумно и требовательно втянув ноздрями душный вокзальный воздух, словно ей физически не хватало кислорода от масштаба описываемого свинства. Лихопизгин вжал голову в плечи.

– Вы вчитывались в сцены их варыкинского «счастья»? Это же чистый сюрреализм и грязный реализм в одном флаконе. Вокруг тайга, бандиты, красные партизаны, жрать нечего. Две бабы – законная и незаконная – копают картошку, стирают его вшивые кальсоны, а доктор сидит в нетопленой комнате и пишет стихи про свечу. Свеча, сука, горела! Да если бы у него руки росли из нужного места, он бы дрова колол, чтобы его женщины и дети не замерзли, как собаки! Но нет, физический труд разрушает его тонкую душевную организацию. Юрий Андреевич выше этого. Он позволяет бабам тащить себя на горбу через весь этот кошмар, а сам благородно рефлексирует.

Она резко взмахнула своей крошечной ручкой, едва не задев пуговицу на шерстяном пиджаке соседа. Тот испуганно отпрянул, словно защищаясь от удара.

– А этот его пассаж с партизанским пленом? Его забирают в отряд Ливерия Микулицына. Ему дают винтовку, идет бой. Наш гуманист, чтобы не дай бог не нагрешить, стреляет в раненую березу! В березу, Витенька! А в это время пацаны-гимназисты, которых погнали в бой, ложатся рядами под пулеметы. Его медицинская клятва Гиппократа идет лесом, он просто спасает свою шкуру и свою стерильную совесть.

От возмущения ее воротничок-жабо, казалось, мелко затрепетал. Она с силой хлопнула ладонью по облупившемуся дереву скамьи – звук получился сухим и звонким, как пистолетный выстрел.

– Но апофеоз его цинизма – это, конечно, финал их лав-стори с Ларой. Появляется Комаровский. Да, мерзавец, да, адвокат дьявола, но он – единственный в этом романе вменяемый мужик с яйцами, который понимает, что если сейчас этих двоих придурков не увезти, их просто шлепнут в ближайшем овраге за углом. И что делает Живаго? Он малодушно, как последний трус, обманывает Лару, сажает ее в сани к Комаровскому, а сам остается. Нам говорят: «Ах, это жертвенный жест, он отпустил ее ради ее же спасения!» Чушь собачья! Ему просто надоел этот бытовой ад, ему надоело нести ответственность за женщину и ребенка. Он хотел остаться один, запереться в глуши, пить самогон с местными мужиками и строчить свои гениальные вирши. Он ее просто слил. Слил Комаровскому, потому что так удобнее.

Александра Сергеевна ядовито усмехнулась. На ее фарфоровом лице эта гримаса смотрелась жутковато – так мог бы улыбаться маленький, но очень сытый демон.

– А финал? Возвращается в Москву, опускается, трахает дочку бывшего дворника Маркела, рожает с ней еще детей, которых тоже бросает, ходит в рваных штиблетах и умирает в душном трамвае, потому что у него, видите ли, «не хватило воздуха». Воздуха ему не хватило! Да ему всю жизнь не хватало элементарного хребта! Пастернак написал великую книгу не о величии духа, а о том, как русская интеллигенция просрала страну из-за своей тотальной неспособности забить гвоздь и принять решение. Они умели только красиво умирать под музыку, оставляя после себя внебрачных детей и томик стихов в мягкой обложке.

Александра Сергеевна замолчала. На перрон с грохотом влетел старый локомотив, обдав их облаком горячего пара и запахом каленого железа.

Витенька Лихопизгин сидел бледный, с открытым ртом, боясь даже вздохнуть. Ментальная лавина, сошедшая с этой крошечной женщины, казалось, физически придавила его к скамейке.

Александра Сергеевна бережно поправила крошечную сумочку на плече, легко спрыгнула с лавки на перрон, оказавшись Лихопизгину ровно по пояс, и, не оборачиваясь, бросила через плечо своим царственным контральто:

– Ну что вы застыли, Виктор Игоревич? Хватайте чемоданы. Наш поезд пришел. Пора ехать и учить этих оболтусов разумному, вечному и циничному.

«Дон Кихот», М. Сервантес

Майский зной лениво перекатывался через растрескавшийся асфальт школьного двора, застревая в пыльных кронах тополей, чья пуховая седина устилала землю, подобно савану ушедшей эпохи. Кабинет русского языка и литературы дышал истомой и легким перегаром вчерашнего праздника жизни, исходившим от задних парт. Там, уткнувшись в засаленные экраны китайских смартфонов, колыхалась безликая масса восьмого «Г» – цветущий сад дегенерации, где юные девицы с поддельными ногтями феноменальной длины обменивались глупостью, словно валютой.

За дубовым столом, возвышавшимся подобно капитанскому мостику тонущего фрегата, не было видно учителя. Лишь изредка над полированным краем мелькала седая, безупречно уложенная в тугой узел голова. Александра Сергеевна Пушкина встала на специальную скамеечку, заботливо сколоченную трудовиком-алкоголиком еще до распада СССР. Ровно девяносто сантиметров чистой, концентрированной филологической ярости и тридцать лет учительского стажа. Ее крошечные пальцы, унизанные старинными фамильными кольцами, бережно покоились на потертом томе великого Мигеля де Сервантеса Сааведры.

Она заговорила, и голос ее – густой, бархатный, невероятно глубокий альт, совершенно не вязавшийся с ее птичьим телом, – мгновенно заполнил душный класс.

– О, дети мои, – произнесла Александра Сергеевна, закрыв глаза в экстазе святого благоговения. – Если бы вы только могли воспарить разумом над сточной канавой вашего пубертата и вдохнуть этот чистый, горний воздух кастильских плоскогорий! Сервантес сотворил не просто роман, он воздвиг сияющий храм человеческому духу. Посмотрите на этот святой канон рыцарства, на эту трагическую, ослепительную фигуру Алонсо Кихано! Человек, чей разум, утомленный серостью бытия, сотворил великую иллюзию Любви, Чести и Справедливости. Он видит в ветряных мельницах исполинов зла, потому что его сердце бьется в унисон со Вселенной, где добро обязано обнажить клинок. Это величайший гимн идеализму, чистейшая слеза на грязном лике человечества, великая драма одинокого пророка, несущего свет в мир тьмы и мещанства…

В этот момент на третьем ряду Надька Шлюлькина, чьи губы напоминали две сосиски, не удержавшиеся в оболочке, громко, на весь класс чавкнула жвачкой и с придыханием высморкалась в кружевную салфетку.

Александра Сергеевна открыла глаза. Ее левый зрачок, острый и холодный, как скальпель патологоанатома, зафиксировал Шлюлькину. Интеллигентный пафос осыпался с лица великанши духа, словно дешевая штукатурка.

– Выплюнь это дерьмо из пасти, Шлюлькина, пока я не заставила тебя сожрать его вместе с твоим копеечным маникюром, – ледяным, обыденным тоном процедила Пушкина, легко спрыгнув со скамейки на пол.

Теперь она стояла посреди класса – маленькая, похожая на грозную фарфоровую куклу, но восьмой «Г» инстинктивно вжал головы в плечи. Ментальный пресс этой лилипутки весил примерно тонну.

– Слушайте сюда, жертвы бесплатного образования, – Александра Сергеевна оперлась крошечным кулачком на парту отличника Дениса Гречкина-Сухова, который от страха перестал дышать. – Все, что вам втирают в хрестоматиях про «светлого рыцаря» – это чушь для клинических идиотов. На самом деле «Дон Кихот» – это гениальный, леденящий душу разбор того, как один высокомерный, эгоистичный мудак с потекшей крышей может превратить в ад жизнь всех, до кого дотянется.

Она прошлась по классу, стуча каблучками.

– Давайте препарируем этого вашего «идеалиста». Кем был Алонсо Кихано? Пятидесятилетний бездельник, нищеброд, который заложил последнее имущество, просрал фамильные земли, чтобы покупать бульварное чтиво про эльфов и драконов. Работать? Нет. Жениться? Упаси бог, это же ответственность. Он просто заперся в комнате, задзюбил свои книжки до дыр, пока мозг окончательно не разжижился, а потом решил: «Я демиург, мне все дозволено».

Она резко развернулась на каблуках, указав пальцем на окно, словно там стояли те самые мельницы.

– Вы думаете, он защищает слабых? Открываем текст, придурки, и читаем глазами, а не тем местом, которым вы сидите в «Одноклассниках». Эпизод первый: пастушок Андрес. Наглый сопляк по раздолбайству терял хозяйских овец, хозяин его за это порол. Принимается ли наш «рыцарь» разбираться в экономике вопроса? Хрен там. Он угрожает хозяину копьем, заставляет поклясться, что тот заплатит мальчишке, и уезжает, гордый своей «справедливостью». Что делает хозяин, как только Дон Кихот скрывается за холмом? Привязывает пастушка обратно к дубу и всыпает ему столько плетей, что парень чуть не отправляется к праотцам. Дон Кихоту плевать на последствия для Андреса, ему важен собственный оргазм от чувства своего величия! Он нарцисс в терминальной стадии.

Пушкина горько усмехнулась, качнув головой:

– А история с каторжниками? Наш святоша встречает конвой, перевозящий закоренелых бандитов, мелких воришек, жуликов и сутенеров. И что делает этот гений правосудия? Он их освобождает, потому что «негоже отнимать свободу у тех, кому Бог ее дал». Чистой воды либеральный бред сумасшедшего! И каков итог? Освобожденные зэки тут же закидывают своего спасителя камнями, отбирают у него одежду, грабят несчастного Санчо Пансу и сваливают в закат. Сервантес – жестокий циник, он открытым текстом говорит: если ты, дебил, лезешь ломать государственные институты ради своих розовых соплей, тебя же первыми и ограбят те, ради кого ты распинался.

Она подошла к парте Шлюлькиной и заглянула ей прямо в лицо снизу вверх, но Надька сжалась так, будто Пушкина была пятиметровым великаном.

– И, конечно, Дульсинея Тобосская. Любовь всей жизни! Образ чистой девы! А на деле? Обычная деревенская девка Альдонса Лоренсо, которая, как пишет автор, лучше всех в округе солила свинину и обладала крепким мужским кулаком. Кихот любил ее исключительно на расстоянии и годами боялся к ней подойти. Знаете почему? Потому что реальная женщина с ее бытом, месячными, запахом пота и навоза разрушила бы его эгоцентричный миф. Ему не нужна женщина. Ему нужен абстрактный бренд, ментальное рукодзюбие, ради которого можно совершать подвиги и пафосно страдать. Дон Кихот – это прародитель всех нынешних инфлюенсеров, которые создают идеальную картинку в соцсетях, пока в их реальной жизни мыши доедают последний хрен без соли.

Александра Сергеевна вернулась к столу, легко взобралась на свою скамеечку и снова оказалась над классом. Взгляд ее смягчился, вернулась прежняя филологическая глубина.

– И в этом, дорогие мои дегенераты, и кроется величие Сервантеса. Он написал не сказочку про доброго дурачка. Он показал, как страшен абсолютный, бескомпромиссный идеализм, оторванный от реальности. Человек, который считает себя правым во всем и видит мир через призму своих фантазий, приносит только разрушение, нищету и побои. А единственный персонаж, в ком осталась хоть капля земного рассудка во всей этой книге – это толстый, приземленный Санчо Панса. Он поехал за этим психопатом только потому, что надеялся получить в управление обещанный остров, чтобы кормить своих детей. Земной, шкурный интерес – вот что двигает этот мир вперед, пока «великие идеи» ломают людям хребты.

Звонок с урока пронзительно затрещал. Класс замер, боясь пошевелиться.

Александра Сергеевна аккуратно закрыла книгу.

– Домашнее задание: написать эссе на тему «Почему Санчо Панса – единственный адекватный персонаж кастильской прозы». И не дай бог я увижу там хоть одну фразу, списанную из Интернета про «рыцаря печального образа». Я лично превращу вашу жизнь в филиал романа Сервантеса. Свободны.

Восьмиклассники бесшумно, почти не дыша, потянулись к выходу, косясь на маленькую женщину, которая уже погрузилась в чтение, абсолютно потеряв интерес к ничтожному человечеству за пределами великого текста.

«Дон-Жуан», Н. Гумилев

Октябрь в провинциальном Энске укладывал проспекты в саван из мокрых тополиных листьев. Небо над средней школой № 36 висело низко, серое и рыхлое, как выстиранная сто раз холстина, сквозь которую едва сочился чахлый, умирающий свет. В кабинете русского языка и литературы пахло мелом, сырыми драповыми пальто и застарелым страхом пред экзаменационной порой.

На учительском столе, похожем на дубовый курган, возвышалась стопка тетрадей. Из-за нее едва виднелась аккуратная, безукоризненно седая голова. Александра Сергеевна Пушкина, Народный учитель Российской Федерации, сидела на специально подложенном толстенном томе «Большой советской энциклопедии».

Ее крошечные ножки в туфельках двадцать четвертого размера, не доставая до пола, мерно покачивались в воздухе. Девяносто сантиметров концентрированного филологического ума и двадцать пять килограммов чистой, неразбавленной мизантропии. Она поправила очки тонким, детским пальчиком.

– Одиннадцатый «Г», – ее голос, неожиданно глубокий, бархатный, каминный, поплыл над партами. – Сегодня мы открываем врата в святилище Серебряного века. Николай Степанович Гумилев. «Дон-Жуан». Послушайте, какая музыка духа... «Моя мечта надменна и проста...» Какой изысканный, титанический замах! Мужчина, бросающий вызов самому Хроносу. Он жаждет выпить чашу бытия до дна, лобзать новые уста, нестись на вороном коне сквозь анфилады вечности, а на закате дней – принять тяжелый железный крест искупления. Это гимн абсолютному, безудержному романтизму. Это великая трагедия духа, тоскующего по недосягаемому идеалу...

Задняя парта, где восседала местная примадонна Ленка Лядская, густо накрашенная девица с интеллектом микроволновой печи, издала глумливый звук. Она со смаком втягивала через трубочку яблочный сок, и коробка натужно, непристойно захлебнулась на весь класс.

Зависла мертвая тишина. На Лядскую посмотрели как на смертницу.

Александра Сергеевна медленно повернула голову. Из-за стопки тетрадей ее гигантский ментальный масштаб мгновенно заполнил класс, заставив Ленку инстинктивно втянуть шею в турецкое худи.

– Лядская, – нежно произнесла Пушкина, и стиль ее речи совершил крутое пике в бездну. – Выплюнь трубочку, а то подавишься, когда до твоего межушного ганглия дойдет то, что я сейчас скажу. Вы все тут сопли распустили: «Ах, романтика, ах, Дон-Жуан, великий любовник». А теперь снимем с Николая Степановича этот сусальный глянец и посмотрим на текст глазами трезвого венеролога и психиатра.

Класс замер. Пушкина легко, одним движением кузнечика, перескочила со стула на стол. Стоя на дубовой столешнице – крошечная, в строгом английском жакете, – она казалась грозным карикатурным божеством.

– О чем сонет-то, дегенераты? «Всегда лобзая новые уста». Это же диагноз! Перед нами классический, запущенный случай тяжелейшего кризиса среднего возраста, замешанного на неизлечимом нарциссизме и банальной бытовой импотенции. Наш герой панически боится старости. «Обмануть медлительное время» – это он не с вечностью спорит, он просто в зеркало посмотрел, увидел там брыли, лысину и мешки под глазами, и у него истерика случилась. Как современный папик покупает спорткар, так этот бежит «хватать весло» и «ногу в стремя».

Она прошлась по столу, чеканя шаг.

– И ладно бы просто бегал. Но посмотрите дальше. «Лобзая новые уста. А в старости принять завет Христа». Каков подлец, а? Какая дешевая, местечковая калькуляция! То есть пока работает гормональная система, я буду шляться по кабакам, портить девок, ловить сифилис по притонам и плевать на мораль. А как только суставы заломит, простата прижмет и «лобзалка» откажет – я приду к Богу. Потуплю взор, посыплю лысину пеплом и скорчу из себя великого мученика с железным крестом на пузе. Это не религиозный трепет, Лядская. Это самый гнусный, шкурный бартер с Господом Богом за бесплатный билет в рай после пожизненного блуда.

Ученики сидели, боясь вздохнуть. Ленка Лядская забыла, как дышать.

– Но самое прекрасное – это терцеты, – Пушкина хищно улыбнулась, ее очки блеснули. – «И лишь когда средь оргии победной я вдруг опомнюсь...». Вы думаете, у него совесть проснулась? Хрен там. Это паническая атака на фоне алкогольного похмелья. Он вдруг понимает страшную вещь: «Я не имел от женщины детей и никогда не звал мужчину братом». Перевожу на ваш птичий язык: чувак осознал, что он – стопроцентный, рафинированный эгоист и социальный инвалид. Он всю жизнь относился к бабам как к одноразовой посуде. «От женщины» – заметьте, в единственном числе, абстрактной! Для него ни одна из них не была человеком, просто функцией для лобзания. И закономерный финал – он остался один в пустой квартире, со своим радикулитом – никому не нужный «атом». У него нет ни друзей («не звал мужчину братом»), ни семьи.

Она остановилась у самого края стола, прямо перед первой партой, и сверху вниз посмотрела на класс. Ее маленькие ручки были скрещены на груди.

– Гумилев гениален, потому что он, сам того не желая, вывернул наизнанку всю ничтожность эгоцентричного мужика. Весь этот сонет – это не ода свободе. Это скулеж одинокого, испуганного нарцисса, который профукал жизнь на дешевые эффекты, а под конец понял, что даже сдохнуть ему придется в компании собственного эгоизма. Запишите тему домашнего сочинения: «Синдром упущенной выгоды и кризис маскулинности в сонете "Дон-Жуан"».

Пушкина легко спрыгнула со стола обратно на свой том энциклопедии и снова скрылась за баррикадой тетрадей.

– Звонок через минуту. Лядская, коробку из-под сока – в урну в коридоре. И рот закрой, туда муха залетит.

Достоевский Федор Михайлович

Октябрьский вечер в провинциальном N-ске дышал сыростью, гнилой капустой и безысходностью, свойственной всем городам, застрявшим между Среднерусской возвышенностью и вечностью.

Народный учитель Российской Федерации Александра Сергеевна Пушкина сидела в своей хрущевке, поджав крошечные ноги под туловище. При росте в девяносто сантиметров и весе упитанного первоклассника на кухонном табурете она выглядела фарфоровой статуэткой, если бы не монументальная, высеченная из гранита филологического знания голова и тяжелый, сверлящий взгляд черных глаз.

На столе, покрытом клеенкой с нарисованными ромашками, высилась непочатая бутылка дешевого портвейна «777» и лежал засохший кусок ржаного хлеба с солью. Это был ритуал. Накануне открытого урока по «Преступлению и наказанию» Александра Сергеевна всегда реконструировала быт. Она налила липкую, пахнущую сивухой и перебродившим виноградом жидкость в граненый стаканчик, который в ее крошечной ладони казался огромным кубком, и сделала два честных, глубоких глотка.

Глаза ее закрылись. Разум, измученный проверкой тетрадей одиннадцатого «Г», привычно дал осечку, и пространство вокруг изогнулось.

Воздух сделался густым, маслянистым, наполненным ароматами табака, разливного кофия и тонким, едва уловимым душком дешевых духов, смешанных с запахом немытых тел. Это был Петербург. Не тот парадный, гранитный город, воспетый в одах, но Петербург внутренний, затаившийся в доходных домах у Сенной.

За окном расстилалась туманная панорама, где шпили церквей пронзали брюхо свинцового неба, словно ржавые иглы – серую ветошь. Из угла комнаты доносился мерный, убаюкивающий стук маятника, а на кушетке, обтянутой пошарпанным зеленым репсом, восседал мужчина с окладистой бородой, высоким бледным лбом и лихорадочным блеском в полуприкрытых глазах.

Александра Сергеевна сидела на огромном стуле напротив, едва доставая подбородком до края массивного дубового стола. Она опять забыла, что «три семерки» отправляют ее в трип, и на секунду зажмурилась от злости. Но филологический трепет мгновенно взял верх.

– Федор Михайлович, – выдохнула она, и голос ее, на удивление густой и бархатный, зазвучал под сводами комнаты. – Какое величие духа… Какая бездонная, пугающая глубина человеческого сердца открывается в ваших писаниях! Вы – анатом русской души, уловивший тот самый миг, когда тварь дрожащая дерзает стать право имеющей. Ваш Раскольников – это же не убийца, это Иов, взыскующий Бога на дне петербургского колодца! А Сонечка? Смирение, искупающее грехи всего мира… Какая святая, жертвенная чистота посреди грязи и порока!