Сводные

Глава 9

Мне нужно было с кем-то поговорить. По-настоящему. Не с подругами-предательницами, не с мамой, которая смотрит на меня чужими глазами, а с тем, кому я ещё могла верить.

Поэтому я пошла в кабинет отца. Он находился в мужской раздевалке — странное место для разговора по душам, но другого выхода не было. Хорошо, что в коридоре никого не оказалось, и я быстро проскользнула в открытую дверь.

Он как раз вышел из туалета, вытирал руки полотенцем и замер, увидев меня.

— Ева? — в его голосе смешались удивление и беспокойство.

— Привет, — сказала я и оглянулась через плечо.

Откуда-то издалека донеслись мужские голоса — они приближались. Я быстро закрыла дверь и села на первый попавшийся стул, прижимая к себе книги, как щит.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, всё ещё не двигаясь с места.

Я посмотрела на книги у себя на коленях и тихо ответила:

— Я не видела тебя с тех пор, как мы переехали.

— Да… я знаю, — голос его звучал устало. Он сел за свой стол, и я заметила, как его палец начал постукивать по столешнице.

Привычка. Он всегда так делал, когда нервничал.

— Как дела? — спросила я.

На его лице появилась слабая, вымученная улыбка:

— В порядке. Это я должен спросить у тебя, как дела?

Я пожала одним плечом, стараясь выглядеть беззаботной:

— А что со мной? Это ведь не я недавно развелась.

Он посмотрел на меня печальными глазами — так смотрят на что-то безвозвратно потерянное, — но промолчал. Ему нечего было на это сказать.

Повисла тишина. Я собиралась с духом.

— Руслан и я расстались, — выдохнула я.

— Да? — его брови слегка приподнялись. — А почему?

— Он мне изменял.

Лицо отца не выражало никаких эмоций. Он просто смотрел на меня, и этот взгляд почему-то было выдержать тяжелее всего.

Мои руки сплелись в замок поверх книг, я уставилась на собственные колени:

— Со Светой. Ты её помнишь, да? Она была моей близкой подругой.

Тишина. Гулкая, тяжёлая.

— В течение двух лет, — продолжила я, и голос дрогнул. — И Поля знала об этом. Она прикрывала их.

Он спросил тихо — так тихо, что я едва расслышала:

— Зачем ты мне это рассказываешь, Ев?

Я подняла на него глаза:

— Ты мой близкий человек. Разве нет?

Я искала в его лице поддержку. Тепло. Хотя бы что-то, за что можно зацепиться.

— Мне жаль, что он тебе изменил, — сказал он медленно. — Ужасно это узнать.

— Мама так же поступила с тобой, — вырвалось у меня, и я тяжело сглотнула.

Он замер.

Его палец перестал стучать по столу. Он глубоко вздохнул, опустил голову и несколько секунд просто сидел неподвижно. А когда снова посмотрел на меня, я отшатнулась.

Боль в его глазах была такой ясной. Такой очевидной. Она била прямо в лицо, и на мгновение я потеряла дар речи.

Он прошептал — едва слышно, словно боялся, что стены услышат:

— Я не могу продолжать лгать тебе.

— Пап? — я не поняла. Голос прозвучал глупо и растерянно. — Ты о чём?

Он стыдливо отвёл взгляд — так, будто ему было физически больно смотреть на меня.

— Я не твой отец.

Я засмеялась. Коротко, резко, нервно. Не веря ни единому слову.

— Я серьёзно, — повторил он, и в голосе не было ни капли шутки. — Я не твой биологический отец.

Я смотрела на него и видела — он не врёт. Его глаза, его лицо, его сломанный голос — всё кричало о правде.

Боль пронзила меня где-то глубоко внутри. Острая, холодная, незнакомая. Мои пальцы вцепились в боковины стула с такой силой, что костяшки побелели. Книги упали на пол, одна из них угодила прямо по пальцу ноги, но я ничего не почувствовала.

Что-то треснуло.

Я подняла руку и увидела, как из-под ногтей сочится кровь — я так сильно впилась в дерево, что сломала ногти.

— Ева, отпусти стул, — сказал он встревоженно.

— Что? — я дёрнула подбородок вверх, пытаясь разглядеть его лицо.

Но оно расплывалось. Слёзы застилали глаза, и я моргала, моргала, но ничего не помогало.

Он встал, обошёл мой стул и насильно отцепил мои пальцы от дерева. Что-то выругался себе под нос — я не разобрала, — и куда-то ушёл.

А моя голова рухнула на колени.

Я зарыдала. Громко, навзрыд, выплёвывая из себя всю боль, все слёзы, которые копились внутри эти дни. Всё, во что я верила, рушилось — семья, любовь, дружба, а теперь даже то, кем я себя считала.

Послышались шаги. Кто-то подошёл, и сильные руки подняли меня в воздух.

— Положите её на тренерскую кушетку, — голос отца звучал где-то над ухом. — Андрей, позови медсестру.

Меня уложили на спину, кто-то поднял мои руки вверх — для притока крови, что ли, — и я почувствовала, как на пальцы льётся что-то прохладное и влажное. Я тупо смотрела в потолок. Без мыслей. Без чувств.

— Ева, — голос отца был приглушённым, он сидел рядом. — Мне очень жаль.

Я не ответила.

— Она заставила меня хранить этот секрет, — продолжил он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я давно должен был сказать тебе. Анна не хотела…

Шаги возвращались, на этот раз громче, быстрее. Моя голова откинулась набок, и я увидела медсестру — пожилую женщину с озабоченным лицом — и ещё одного мужчину в белом халате. Они спешили ко мне.

— Евочка, доченька… — отец низко наклонился, но я молча смотрела на него.

Он нахмурился, закрыл глаза — как будто боролся с чем-то внутри. Когда открыл их, в них была такая вина, что у меня сжалось сердце.

— Прости… — прошептал он.

А я лежала на жёсткой кушетке в мужской раздевалке, смотрела в потолок и чувствовала, как мир вокруг меня трещит по швам. Слишком много за один день. Слишком много правды. Слишком много лжи.

Моё тело было здесь, но сама я была где-то далеко — наблюдала со стороны за этой глупой девчонкой, у которой только что отняли последнюю опору.

Кем я теперь была? Если не его дочь? И кто тогда мой настоящий отец?

Вопросов было так много, что они душили. А ответов — ноль.

Медсестра что-то говорила, промокала мои пальцы, перевязывала. Отец стоял рядом и не уходил. Но я не чувствовала его присутствия. Я вообще ничего не чувствовала.

Только пустоту.

Бесконечную, холодную пустоту, которая разрасталась внутри, заполняя каждую клеточку.

Я закрыла глаза и провалилась в тишину.

Глава 10

После того как медсестра обработала мои руки и перевязала пальцы, я вышла из колледжа. Не домой — туда я была не готова. Не к подругам — их у меня больше не было. Я просто села на бордюр у крыльца и уставилась в асфальт.

Просидела так, наверное, часа два. Мимо ходили люди, кто-то смеялся, кто-то звал меня по имени, но я их не слышала. Я сидела в какой-то вакуумной тишине, переваривая информацию, которая перевернула всё, что я знала о себе.

Потом рядом со мной кто-то опустился.

— Что с руками? — спросила Юля, и в её голосе я действительно услышала беспокойство. Не праздное любопытство — настоящее.

— Упала, — соврала я на ходу. — Нечаянно свезла об асфальт.

— Но ничего серьёзного? — не отставала она.

— Всё хорошо, — солгала я во второй раз.

Она помолчала секунду, а потом улыбнулась — осторожно, будто боялась спугнуть:

— Я проголодалась. Не хочешь где-нибудь перекусить? Только не в нашей столовке.

Я посмотрела на неё. Странная рыжая девчонка, которая лезет в мою жизнь без приглашения. Но в её глазах не было жалости. Не было корысти. Может, именно это мне сейчас и нужно — просто быть с кем-то, кто ничего от меня не хочет.

— Давай, — кивнула я и встала.

Лучше отвлечься сейчас, чем думать об отце… а точнее — о том, кем он мне теперь приходится.

Мы зашли в небольшое кафе рядом с колледжем. Уютное, с деревянными столиками и запахом свежей выпечки. Юля наклонилась ко мне и прошептала почти заговорщицки:

— Сюда требуются сотрудники. Я написала резюме. Очень хочу здесь работать.

— Ты уже отдала им резюме?

— Да. Месяц назад.

— Они вызывали на собеседование?

Её улыбка померкла, стала какой-то виноватой:

— Администратор сказала, что они полностью укомплектованы, но позвонят, когда появятся свободные места.

Я подняла глаза к стойке. Прямо под кассой висела табличка: «Требуются работники». Крупными буквами. На самом видном месте.

За стойкой стояла миниатюрная девушка с широкой, какой-то пластмассовой улыбкой. Увидев, что мы смотрим в её сторону, она тут же спросила:

— Я могу вам помочь?

— Нет, — сказала я резче, чем собиралась, развернулась и направилась к выходу.

— Ева, ты куда? — Юля поспешила за мной. — Мне нравится это место!

Я остановилась у двери и повернулась к ней:

— Послушай моего совета. Не позволяй этим людям относиться к тебе неуважительно. Им нужны работники, но из-за их стереотипов тебя не взяли. — Я толкнула дверь и шагнула наружу — и в ту же секунду врезалась в кого-то на полном ходу.

Я вскрикнула от неожиданности и боли — нос прострелило, глаза защипало, на глаза навернулись слёзы. Чьи-то руки схватили меня за плечи и мягко отставили в сторону.

— О… привет… — раздался рядом приторный голос Юли. Она вдруг зазвучала как-то по-особенному, елейно.

Я втянула воздух сквозь зубы, пытаясь справиться с болью. Из-за слёз я не могла разглядеть, кто стоит передо мной.

Голос — низкий, знакомый — спросил:

— Что случилось с её руками?

Я услышала, как Юля торопливо ответила:

— Она упала.

— Она, наверное, выцарапала кому-то глаза? — тот же голос засмеялся, и к нему присоединился другой — тоже мужской, тоже знакомый.

— Не думаю, — голос Юли стал мягче, даже слабее, будто она таяла на глазах.

Боль потихоньку отступала. Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони и наконец смогла разглядеть, кто передо мной.

Моё сердце остановилось на долю секунды.

Конечно. Только мне могло так повезти.

Кирилл стоял прямо передо мной — нависал, как скала. Марк возвышался чуть позади, рядом с их другом, который усмехался, глядя на нас.

Я нахмурилась и резко стряхнула руку Кирилла со своего плеча.

— Всё в порядке, — бросила я и зашагала прочь, не оглядываясь.

— Ева, подожди! — Юля догнала меня через несколько шагов. — Я провожу тебя.

— Не нужно, — сказала я сквозь стиснутые зубы. — Тут недалеко. Увидимся.

Я завернула за угол и побежала. Спасибо, что догадалась надеть кроссовки — иначе было бы совсем тяжело.

Я бежала, пока не закололо в боку. Потом сбавила шаг, перешла на быструю ходьбу, потом просто побрела. Ноги ужасно ныли.

Когда рядом со мной притормозила машина, я была готова к чему угодно — к тому, что из окна высунется Марк с какой-нибудь гадостью, или Руслан с новыми оскорблениями. Но, к моему удивлению, это был «папа».

Он протянул руку и открыл пассажирскую дверь. Я без слов забралась внутрь и рухнула на сиденье — сил не осталось совсем.

Он включил кондиционер, и машина плавно тронулась с места. Голос его звучал устало, будто он нёс этот день на своих плечах:

— Почему-то я знал, что встречу тебя.

Я выдохнула. Мне нечего было сказать. Слова застряли где-то глубоко в горле, и я даже не пыталась их вытащить.

Он смотрел на дорогу, но говорил так, будто обращался не ко мне, а к самому себе:

— Ты всегда была упрямой и гордой. Я всегда говорил Анне, что она либо сделает тебя лучше, либо сломает.

Я закрыла глаза и прижалась головой к стеклу.

Машина развернулась на перекрёстке.

— Я знаю, что у тебя могут быть вопросы ко мне, — продолжил он, — но не уверен, что смогу на них ответить. Анна всегда хотела, чтобы я молчал. Поэтому я молчал. Я любил её. А теперь…

— Ты воспитывал меня всю мою жизнь, — перебила я.

Мне было так обидно за себя. Почему взрослые думают только о своих чувствах? О своих удобствах? О своих секретах, которые они хранят годами, не думая о том, как это ударит по тому, кто им доверяет?

Но я не сказала этого вслух.

Он остановил машину и повернулся ко мне. Его взгляд впился в мой, и я не могла отвести глаза.

Моё сердце стучало так громко, что я слышала каждый удар — глухой, тяжёлый, как молот.

Он выглядел бесстрастным — внешне, по крайней мере. Потом глубоко вздохнул и сказал:

— Послушай. Если хочешь, я могу подвозить тебя на учёбу.

Я оглянулась. Мы стояли недалеко от особняка Власовых.

— Я буду здесь завтра в семь утра, — добавил он. — Тебе не нужно предварительно звонить. Я буду ждать.

Я кивнула. Молча вылезла из машины.

— Увидимся завтра! — крикнул он мне в спину.

Я не обернулась.

Он уехал, а я пошла по подъездной дорожке к дому. Перед входом была припаркована только одна машина — новый кабриолет мамы, который она купила на той неделе, когда мы переехали. Блестящий, пафосный, чужой. Как и вся её новая жизнь.

Я вошла в дом и сразу услышала её голос — она с кем-то говорила по телефону, щебетала о чём-то неважном.

Увидев меня, она закончила разговор и улыбнулась:

— Привет, дорогая. Ты меня напугала. Как у тебя дела? — Она заметила мои перевязанные руки и нахмурилась: — А это что такое?

Она потянулась к моей руке, но я отдёрнула.

— Всё в порядке. Ничего страшного.

— Ты подралась?

— Мам, ну ты совсем? — я закатила глаза и выдала первое, что пришло в голову: — Я открывала дверь, замешкалась, а кто-то с другой стороны захлопнул её. Нечаянно.

— Хорошо, — она покачала головой, как будто поверила, и тут же переключилась на своё: — Мальчики скоро вернутся домой. У них тренировка затянулась. Мы с Владимиром хотим устроить семейный ужин. Что думаешь?

«Это будет отстой», — мысленно сказала я.

Она уже проплыла мимо меня в коридор, продолжая щебетать:

— Как думаешь, им понравится мясной рулет? Они, кажется, любят мясо. Или пасту? Курицу с макаронами? Шеф-повар ушёл домой, я попросила его сделать себе выходной. Хочу приготовить этот ужин сама.

Я нахмурилась и поплелась за ней.

Она свернула на кухню и засияла:

— Хочешь помочь? Могла бы приготовить своё знаменитое блюдо из кабачков. Ты всегда готовила его для Руслана.

— Может, мне его пригласить? — спросила я с ледяной усмешкой.

Она рассмеялась — тем смехом, который раньше казался мне тёплым, а теперь звучал зловеще:

— Ты такая забавная. Должно быть, унаследовала это от своего отца. Дмитрий тоже так подшучивал.

Я хотела высказать ей всё. Крикнуть, что я знаю про обман, про ложь, про то, что человек, которого я двадцать лет считала своим отцом, мне никто. Но слова застряли в горле.

Не сейчас.

Я не готова.

Она ушла на кухню, а я поднялась в свою комнату. Переоделась в спортивное и вышла на пробежку.

Я должна вернуться назад в этот — не мой — дом. Я не могла продолжать убегать от мамы или от того, что она сделала с нашими жизнями. Но сейчас я собиралась справиться со штормом, который бушевал внутри меня.

В тот момент мне было всё равно, когда я вернусь. Хоть далеко за полночь. Желательно, когда все уже спят. Я запрусь у себя в комнате и буду делать вид, что меня не существует.

Я глубоко вздохнула, подняла руки к вечернему небу.

Это моя жизнь. Я буду сильнее.

Это был лишь вопрос времени.

Глава 11

Было уже далеко за полночь, когда я вернулась в этот «дом». Всё тело ныло, ноги гудели, но внутри царила та странная пустота, которая бывает после долгого бега — когда мысли затихают и остаётся только усталость.

Я тихо прошла в коридор, надеясь проскользнуть к себе незамеченной. Но когда поравнялась с большой комнатой, внезапно зажёгся свет.

Я замерла.

Маму я почувствовала ещё до того, как увидела — её гнев буквально вибрировал в воздухе. Я медленно повернулась к ней.

Она стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди. Лицо белое, глаза напряжённые, рот сжат в тонкую линию. Её нога в такт какому-то внутреннему ритму отбивала дробь по полу.

Думаю, я её разозлила.

— Ты знаешь, сколько времени? — спросила она ледяным тоном.

Я пожала плечами и промолчала. Что я могла сказать? Что я бегала по улицам, пытаясь заглушить боль, которую она сама мне причинила?

— Сейчас час ночи, Ева, — отчеканила она, и в голосе прозвучало что-то материнское и одновременно чужое.

Я вздёрнула подбородок:

— Ты же знаешь, что сейчас происходит в моей жизни… Мне нужно время.

Она издала какой-то неприятный звук — не то стон, не то шипение.

— Мы опять возвращаемся к этому? Я же тебе объяснила. Я не была счастлива в браке с твоим отцом. Сейчас ты должна быть рада за меня.

— Сейчас ты счастлива? — спросила я язвительно. — В этих отношениях?

Она пропустила колкость мимо ушей:

— Ты бы предпочла, чтобы я была несчастна?

— Что ты хочешь от меня услышать, мам?

Её глаза чуть не вылезли из орбит, она резко вдохнула — как перед прыжком в воду.

— Почему ты сейчас злишься на меня? Это потому, что я пропустила твой драгоценный семейный ужин? — спросила я.

Её гнев был почти осязаемым — таким ярким, что можно было обжечься. Но мне было всё равно. Моё тело болело. Моя душа болела. Я так устала от всего, что даже спорить не хотелось.

— Что ты хочешь? — спросила я устало. — Скажи мне, что я должна сказать, чтобы ты отпустила меня спать?

Её голос вдруг стал мягче — почти умоляющим:

— Этот ужин был важен для меня… Для нас.

— Мы опять вернулись к этому? — я посмотрела на неё с издевкой. — К вашему драгоценному ужину?

Я развернулась, чтобы уйти, но она схватила меня за руку. Крепко. Почти больно.

— Я с тобой разговариваю, — прошипела она.

— А я не хочу, — сказала я и выдернула руку. — Я съеду от тебя, как только всё устаканится. Это всё, что тебе нужно от меня услышать.

— Что? — выдохнула она, и в этом выдохе смешались шок и неверие.

— Посмотри на себя со стороны, мам, — продолжила я, и голос мой звучал ровно, хотя внутри всё клокотало. — Это твоя жизнь. Это твой мужик. Я не хочу в ней участвовать. Я хочу снова быть дома с папой. Я хочу переехать к нему.

— Ты. Не будешь. Жить. С. Ним, — произнесла она, делая паузы после каждого слова, словно забивая гвозди. Ей пришлось перевести дыхание, чтобы успокоиться.

Её руки начали дрожать. Подбородок затрясся. Глаза смотрели на меня умоляюще, разрываясь между мольбой и приказом.

— Почему нет? — спросила я, проверяя её. — Он мой отец, верно?

Её рот сжался в твёрдую линию.

— Разве он не имеет права меня видеть? — продолжала я. — Разве я не имею права видеть его? Почему всё всегда по-твоему? Ты не оставила мне выбора. Мы переехали, потому что ты так сказала. А я не хочу здесь быть. Я не хочу быть частью семьи твоего мужика. Это твоё решение, а не моё.

— Ты моя дочь, — выдохнула она.

— Ты уверена? — спросила я с горечью. — Сколько вечеров мы провели вместе с момента переезда?

— Я хотела… — начала она.

— Это было бы один раз, — перебила я. — Сегодня вечером. И то потому, что этого хотела ты, а не я. Ты перестала быть моей мамой, как только мы переехали сюда.

Она побледнела. Её руки дёрнулись — то ли чтобы ударить, то ли чтобы обнять, — но она заставила их снова опуститься.

— Ты меня не уважаешь, — выдавила она.

— А где моё уважение? Где уважение ко мне как к дочери?

— Я твоя мать…

— Я бы предпочла, чтобы ты не была…

Сила её пощёчины отбросила меня на несколько шагов назад. Я вскрикнула скорее от неожиданности, схватилась за пылающую щеку.

Она стояла с пепельным лицом, всё ещё с поднятой рукой. Ладонь была раскрыта, и она недоверчиво переводила взгляд со своей ладони на меня, будто не веря, что только что это сделала.

Боль была ошеломляющей. Не столько физическая — сколько от предательства. Мать ударила меня. Впервые в жизни.

— Если ты ещё раз ударишь меня, — сказала я тихо, — я ударю в ответ.

— Доченька… — она бросилась ко мне, протягивая руки.

Я дёрнулась и отступила к дальней стене, вжавшись в неё спиной.

— Я… — её глаза бегали по комнате, как у загнанного зверя. — Я…

Потом её лицо вдруг прояснилось. Она снова подняла голову, и голос стал спокойным. Слишком спокойным.

— Сегодняшний ужин был очень важен для меня, — сказала она. — Я хотела, чтобы ты там была.

— Хочешь знать, где я была? — я не стала ждать ответа. — Бегала. Я бегаю почти каждый день с тех пор, как мы приехали. Бегу до тех пор, пока тело не начинает отказывать. Потом ложусь спать, встаю, иду на учебу — и не могу дождаться, когда смогу сделать всё это снова. Я не хочу ничего чувствовать, мама. Потому что рано или поздно мы уйдём отсюда. Ты думала об этом? Что будет, когда он расстанется с тобой?

— Я выхожу за него замуж, — отрезала она.

— Я повторяю, — сказала я, чеканя каждое слово. — Что произойдёт, когда он расстанется с тобой?

— Ты меня не слышишь? — голос её дрогнул. — Владимир сделал мне предложение. Мы объявили об этом сегодня за ужином.

— О, — выдохнула я. — Ну, тогда мне очень жаль, что твоей дочери не было рядом, чтобы представлять твою сторону семьи. С его стороны были двое сыновей, верно? Их друг тоже пришёл?

Она стояла неподвижно, как статуя.

Я засмеялась — холодно, неприятно даже для себя самой:

— Ты посмотрела на свою сторону стола, а там стоял мой пустой стул. Ты была унижена, да?

— Да, — её зубы были стиснуты так, что я услышала скрежет.

— Я унижена каждый день, что мы здесь, — сказала я. — Я унижена, потому что ты бросила папу ради всего этого…

— Следи за своими словами, — предупредила она.

— Не буду. Почему я должна? Ты ведь не следишь за своими.

На этот раз она побелела как полотно. Вся кровь отлила от лица.

Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться, но буря внутри брала верх. Слова рвались наружу, и я не могла их остановить.

— Ты говорила мне, что вы будете любить меня и защищать, — мои губы дрогнули. — Это всё было ложью, мам?

Она выдохнула — тяжело, с надрывом:

— Знаешь, Ева, тогда это имело смысл. Мы были с твоим отцом вместе.

— Почему ты выходишь за него замуж? — спросила я. — Ты просто хочешь найти мне нового папу? Но Дмитрий и так не мой папа, правда? Он мне всё рассказал.

— Это было не… это не… — её голос сломался. — О, доченька…

Она всхлипнула. Я видела, как по её щеке скатилась слеза.

— Перестань, — выпалила я. — Не надо.

Её рот сжался, глаза наполнились слезами.

— Почему ты только сейчас чувствуешь раскаяние? — Моё тело начало трястись — от холода, от боли, от всего сразу. — Лучше бы я никогда не родилась от тебя…

Она широко взмахнула рукой и снова ударила.

На этот раз она попала в нос. Я почувствовала резкую боль, а потом — знакомый металлический привкус крови. Нос заложило, глаза защипало.

Моя рука сжалась в кулак сама собой.

Я была готова ответить. Впервые в жизни я была готова ударить мать.

Но кто-то остановил меня.

Чьи-то сильные руки схватили меня сзади, обездвижили. Я попыталась вырваться, но меня держали крепко — железная хватка, от которой не убежать.

— Ева! — голос прозвучал резко, требовательно.

— Отпусти меня! — крикнула я, продолжая пинаться, дёргаться, пытаясь освободиться.

Пока не услышала смех. Кто-то сзади засмеялся — тихо, насмешливо.

Меня развернули.

В дверях стояли Марк и Владимир. Марк усмехался — нагло, с явным удовольствием наблюдая за сценой. Владимир выглядел растерянно, даже виновато.

Кирилл держал меня. Его руки всё ещё сжимали мои плечи.

Я удвоила усилия, вырываясь.

— Отпусти меня, — прорычала я. — Я не буду её бить.

Он хмыкнул — коротко, без насмешки — и разжал руки.

Я не стала ждать ни секунды. Развернулась и почти побежала к лестнице, в свою комнату, подальше от этой комнаты, от их взглядов, от маминых слёз и от всего, что только что произошло.

За моей спиной не раздалось ни слова.

Никто меня не остановил. Никто не позвал.

Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, медленно сползая на пол.

Нос всё ещё кровоточил — капли падали на футболку, на джинсы, на пол. Я вытерла их тыльной стороной ладони и посмотрела на разводы крови.

И тихо, беззвучно заплакала — так, чтобы никто не услышал.

Потому что это был уже предел. Предел всему.