Наследие Дельрини

Он достал ее.

Лезвие сабли скользнуло по ребрам, неглубоко, но больно. Кровь хлынула, пропитывая рубашку, и Тень, стиснув зубы, ударила в ответ. Кинжал чиркнул по его предплечью, но Фернух не отступил. Только оскалился, и в его глазах, в этих глубоко посаженных, цепких глазах, мелькнуло что-то, очень похожее на азарт.

— Годы, Аса, — выдохнул он, нанося новый удар. — Годы берут свое. Но не у меня.

Он врал. Она видела это. Видела, как дрожит его рука, когда он заносит саблю для удара. Как сбивается дыхание, когда он делает выпад. Как пот, выступающий на лбу, смешивается с кровью из царапины на щеке. Он старел. Он был уже не тем Фернухом, который учил ее убивать. И она воспользовалась этим.

Тень ушла вниз, под его защиту, и кинжал вонзился ему в запястье. Фернух вскрикнул — коротко, сдавленно — и сабля выпала из ослабевших пальцев, с лязгом покатившись по паркету.

Он замер.

Стоял, прижимая раненую руку к груди, и смотрел на нее. В его глазах не было страха. Только усталое, спокойное принятие того, что должно было случиться рано или поздно.

— Садись, — сказала она. Беззвучно, одними губами, но он прочел.

Фернух усмехнулся. Опустился в кресло у камина. Откинулся на спинку, вытянув ноги к огню. Жест был почти домашним, будто он не ждал смерти, а просто решил отдохнуть после долгого дня.

Тень шагнула к нему. Кинжал в руке был тяжелым, теплым от крови. Она подняла свободную руку, и магия, покорная, как всегда, потекла по пальцам, сплетаясь в заклинание. Веревка, лежавшая на столике у окна, взметнулась в воздух, обвила его запястья, локти, грудь, прижимая к спинке кресла.

Фернух не сопротивлялся. Сидел, глядя на нее, и в его глазах, в этих глубоко посаженных, цепких глазах, мелькнуло что-то, очень похожее на одобрение.

— Ты стала сильнее, — сказал он. — Я всегда знал, что из тебя выйдет толк.

Она не ответила. Стояла перед ним, сжимая кинжал, и чувствовала, как кровь из раны на плече течет по руке, капает на пол, смешиваясь с его кровью.

— У меня была хорошая жизнь, Аса, — сказал Фернух, и голос его, хриплый, усталый, прозвучал в тишине почти мечтательно. — Я сделал то, что хотел. Я создал то, что останется после меня. Мекеши. Мои дети. Мое наследие.

Он замолчал. Смотрел на огонь, на пляшущие языки пламени, и в его глазах, в этих глубоко посаженных, цепких глазах, не было ничего, кроме спокойной, ледяной гордости.

— Я ни о чем не жалею, — сказал он. — Ни об одном ударе. Ни об одном приказе. Ни об одной смерти. Я делал то, что должен был. И если бы мне дали еще один шанс, я бы сделал это снова.

Тень слушала. Стояла, сжимая кинжал, и чувствовала, как внутри, там, где должна была клокотать ярость, разливается странная, ледяная пустота. Она ждала этого момента годы. Ждала, когда сможет посмотреть ему в глаза и сказать: «Ты проиграл. Ты умрешь. И никто не вспомнит твое имя».

Но слова застревали в горле. Потому что он был прав. Его наследие останется. Мекеши, которых он воспитал, будут жить. Кто-то продолжит его дело. Кто-то, как она, сбежал. Кто-то, как Дешмер, найдет свободу. Но все они будут носить в себе его отпечаток. Его уроки. Его жестокость. Его умение выживать.

— Что ж, — сказал Фернух, глядя на нее. — Кончай. Не тяни.

Тень смотрела на него. На это лицо, которое помнила с детства. На тонкий шрам у ворота, который сама оставила. На глаза, в которых сейчас не было ни страха, ни мольбы. Только спокойное, почти торжественное ожидание.

Она опустила кинжал.

Рука скользнула в карман его камзола, туда, где, она знала, он всегда носил отравленную иглу. Нащупала, вытащила. Тонкая, острая, с едва заметным маслянистым блеском на кончике. Фернух держал ее для врагов. Для тех, кто мог попытаться убить его. Она пригодилась для него самого.

Она зажала иглу в пальцах, поднесла к его шее. Там, где кожа была тонкой, а артерия близко. Фернух смотрел на нее, не мигая. В его глазах, в этих глубоко посаженных, цепких глазах, мелькнуло что-то, очень похожее на удовлетворение.

— Умно, — сказал он. — Ум всегда был твоей сильной стороной.

Она уколола.

Игла вошла легко, почти невесомо. Фернух дернулся, открыл рот, но звука не вырвалось. Только хрип, сдавленный, умирающий. Его глаза, широко открытые, смотрели на нее, и в них, в последний раз, мелькнуло что-то, чему она не могла подобрать названия. Гордость? Облегчение? Или то самое, странное, почти отеческое, что она иногда видела в его взгляде, когда он думал, что никто не смотрит?

Он умер быстро. Яд был хорош, и Фернух, как всегда, не поскупился на качество. Тело его обмякло, голова откинулась на спинку кресла, и только глаза, все еще открытые, смотрели в потолок, где плясали тени от догорающего камина.

Тень стояла, глядя на него. Сжимала в руке иглу, с которой все еще капал яд. Кровь из раны на плече текла по руке, капала на паркет, смешиваясь с его кровью.

Она не чувствовала ничего. Ни триумфа, ни облегчения, ни той сладкой, долгожданной свободы, о которой мечтала все эти годы. Только пустоту. Глухую, вымораживающую пустоту, от которой хотелось выть.

Волчица внутри нее тихонько заскулила. Ей не нравилось то, что происходило. Ей не нравился запах. Ей хотелось, чтобы они ушли.

В комнате было тихо. Только огонь потрескивал в камине да где-то далеко, за стенами, слышались приглушенные крики и лязг стали. Бой затихал.

А потом дверь открылась.

Калаэн шагнул в гостиную, и его лицо, бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами, было спокойным. За его спиной, чуть позади, стоял Роуди. Молодой, с растрепанными волосами и перепачканным сажей лицом, он смотрел на Тень, на тело Фернуха, на кинжал в ее руке, и в его глазах плескалось что-то, чему она не могла подобрать названия. Ужас? Облегчение? Или то же самое, что клокотало в ней самой?

Калаэн шагнул к ней. Остановился в двух шагах, не приближаясь, не нарушая ту невидимую границу, которую она выстроила между ними.

— Тень, — сказал он тихо. — Ты как?

Она не ответила. Стояла, глядя на тело Фернуха, и чувствовала, как кровь из раны течет по руке, капает на пол. Потом медленно, очень медленно, развернулась.

И вышла.

Не глядя на него. Не глядя на Роуди. Не глядя на тело человека, который отнял у нее все. Который дал ей все. Который научил ее убивать, выживать, не чувствовать.

Она шла по коридору, мимо тел, мимо пленных, мимо солдат, которые расступались перед ней, глядя во все глаза. Мимо Вирла, который крикнул что-то, но она не услышала. Мимо какого то майора, который хотел остановить ее, но не посмел.

Она вышла на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, холодный, свежий, пахнущий дымом и кровью. Звезды висели низко, тяжело, будто оплакивая кого-то. Или что-то.

Но где-то в глубине, там, где еще теплилась жизнь, разгорался маленький, слабый огонек. Свобода. Настоящая. Без оглядки. Без страха.

Глава 5. Просто Аса

Огонь догорал.

Там, за линией деревьев, где еще час назад стоял лагерь Фернуха, сейчас полыхало зарево. Драконье пламя не щадило никого и ничего — ни постройки, ни тела тех, кто предпочел смерть плену. Вместе с ними сгорел и сам Фернух. Аса видела, как Калаэн, уже в человеческом обличье, стоял у края пожарища и смотрел, как обращаются в пепел останки того, кто тридцать четыре года назад украл ее жизнь.

Она сидела у костра.

Не того, большого, общего, вокруг которого грелись солдаты и суетились лекари. А своего, маленького, который она развела в стороне, подальше от всех. Ей нужна было тишина. Нужно было переварить то, что случилось.

Мертв.

Мысль билась в голове, как загнанная птица о прутья клетки. Снова и снова.

Мертв. Мертв. Мертв.

Фернух мертв.

Она сама вонзила в него иглу, которую он всегда носил в кармане. Отравленную. Для врагов и непослушных мекешей. Для тех, кто пытался бежать. Для нее, если бы она когда-нибудь оступилась.

Аса смотрела на свои руки. На пальцы, которые еще помнили, как кололи его шею. Они не дрожали. Вообще.

Почему они не дрожат?

Она убила его. Сама. После двенадцати лет рабства, после смерти родителей, после всего, что он с ней сделал. После двадцати трех лет жизни в страхе. Она должна была чувствовать… что? Радость? Облегчение? Торжество?

Вместо этого внутри была только пустота. Огромная, выжженная пустота, как та поляна там, за деревьями. И в этой пустоте билась одна-единственная мысль:

Мертв.

Рядом, у большого костра, было шумно. Солдаты, уставшие после боя, но возбужденные победой, перешучивались, делились впечатлениями, кто-то уже достал флягу и пускал ее по кругу. Но Аса слышала не их.

Она слышала другое.

— …ну иди сюда, мелкий, не бойся… хочешь хлебушка?

Голос молодого солдата, мягкий, почти сюсюкающий. Аса подняла голову и посмотрела туда, откуда он доносился.

У большого костра сидели дети.

Те, кого успели вытащить из подземелий и жилых блоков до того, как Калаэн спалил лагерь дотла. Самых маленьких, лет от пяти до десяти, было семеро. Они жались друг к другу, как испуганные зверьки, и смотрели на огромных, шумных солдат с легким недоверием. Один из военных, здоровенный детина с обветренным лицом, протягивал мальчишке краюху хлеба и улыбался так, будто пытался приручить дикого волчонка.

Мальчишка взял хлеб. Осторожно, двумя руками. Понюхал. И только потом откусил маленький кусочек.

Аса смотрела на это и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Она знала этот взгляд. Этот жест. Эту осторожность. Сама когда-то так же смотрела на тех, кто протягивал ей еду в первые месяцы после того, как ее привезли сюда.

Рядом с маленькими сидели те, кто был постарше. Шестеро. От четырнадцати до восемнадцати. Те, кто уже прошел обучение. Те, кто уже убивал. Они не жались друг к другу. Они сидели поодаль, со связанными за спиной руками, и смотрели на солдат совсем иначе.

Настороженно. Почти враждебно.

В их глазах не было страха. Только холодная, расчетливая оценка. Они искали слабые места. Искали возможность. Искали способ выжить.

Аса знала и этот взгляд. Сама смотрела так на надсмотрщиков в первые годы, пока не научилась прятать глаза и играть роль.

Старшие молчали. Не просили еды, не пытались заговорить с солдатами. Просто сидели и ждали. Чего? Она не знала. Может быть, смерти. Может быть, шанса.

— Эй, вы как? — раздался голос молодого лейтенанта, обращенный к ним. — Может, хотите есть?

Ответом ему было молчание. Только пара пар глаз скользнула по его лицу, оценивая, запоминая, откладывая в копилку информации.

Лейтенант поежился и отошел.

Аса снова уставилась в огонь.

Они выживут. Те, кто младше, может быть, смогут забыть. Старшие…

Она не знала, что будет со старшими. Она знала только одно: они живы. Все. Потому что перед тем, как вонзить иглу в Фернуха, она успела перекинуть заклятие. С Фернуха на Калаэна.

Теперь они были привязаны к нему. Если он не отдаст им приказ две недели, то умрут в страшных муках. Но пока они живы. И будут жить, пока он помнит о них.

Он будет помнить, — подумала Аса. — Он не такой, как Фернух.

Шаги за спиной она услышала за секунду до того, как он опустился рядом на бревно. Не спросил, не предупредил. Просто сел.

Аса не обернулась.

Калаэн молчал. Смотрел в тот же огонь, что и она. Дышал тяжело, но ровно. От него пахло гарью, потом и кровью — чужой, не своей.

— Как ты? — спросил он наконец. Тихо. Без напора.

Аса дернула плечом. Один раз. Коротко.

Он кивнул, будто именно такого ответа и ожидал. Помолчал еще немного. А потом сказал то, ради чего, видимо, и пришел:

— Я понятия не имею, что с ними делать.

Он мотнул головой в сторону детей.

Аса наконец повернулась и посмотрела на него. В свете костра его лицо казалось высеченным из камня. Усталым, пропахшим дымом, но спокойным. Только в глазах читалась настоящая, не показная растерянность. Калаэн Глортейн, генерал, герцог, дракон, командовавший армиями и бравший неприступные крепости, понятия не имел, что делать с тринадцатью детьми, которых только что спас.

И от этого несоответствия — его силы и его беспомощности — у Асы вдруг защипало в глазах.

Она отвернулась, чтобы он не заметил. Посмотрела на тех, кого он спас. На маленьких, которые уже вовсю уплетали солдатский хлеб, и на старших, которые все еще сидели молчаливыми статуями.

Потом достала карандаш и бумагу, и снова, как много лет назад, написала ему на листке послание.

«Младших в приют. Я знаю там людей. Примут, выходят, обучат ремеслу. Им еще можно помочь забыть».

Калаэн кивнул, внимательно следя за движением ее карандаша.

«Старших… — Аса запнулась на мгновение, но продолжила. — Старших — в армию. Под твое личное наблюдение. Дисциплина, порядок, жесткая рука. Им нужен хозяин. Если оставить без присмотра, то это может закончится убийствами. Если посадить в тюрьму, то озвереют окончательно. Они привыкли подчиняться и исполнять приказы. Поэтому армия — единственное место, где их энергию можно направить в нужное русло. Где они будут под контролем и одновременно… смогут стать кем-то другим».

Калаэн читал, не перебивая. А когда она закончила, на его губах появилась та самая кривая усмешка, его, фирменная.

— В приют и в армию, — повторил он. — Коротко и по делу. Ты всегда так, да?

Аса пожала плечами.

— Ладно, — он поднялся, отряхивая штаны. — Значит, так и сделаем. Младших… спасибо, я приму твою помощь. Со старшими разберусь сам. — Он помолчал секунду, глядя на нее сверху вниз. — Ты как, справишься? Посидишь еще?

Аса кивнула. Не оборачиваясь.

Она слышала, как он уходит, как подзывает кого-то из офицеров, как начинает отдавать распоряжения. Голос у него был ровный, уверенный, командный. Тот самый, под который она работала двадцать один год назад.

И смогла, наконец, расслабится и выдохнуть.

“Мертв”, — снова стукнуло в висках.

Она посмотрела на небо, усыпанное звездами, на догорающее зарево там, где был лагерь, на детей у костра, которые понемногу начинали оттаивать под заботой солдат.

Мертв. Свободна. Жива.

Пустота внутри понемногу начала заполняться. Чем? Она еще не знала. Может быть, горем по тому, что никогда не вернуть. Может быть, надеждой на то, что еще можно исправить. Может быть, просто усталостью.

Но впервые за много лет это была ее пустота. Ее усталость. Ее жизнь.

Аса закрыла глаза и позволила себе просто сидеть. Слушать треск костра и голоса людей, которым она только что помогла выжить.

И ждать, когда внутри, наконец, перестанет биться это бесконечное:

Мертв. Мертв. Мертв.

* * *

Утро ворвалось резко — холодом, сыростью и первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь поредевшую листву. Калаэн продрог даже во сне, несмотря на то, что зарылся в плащ и лежал почти вплотную к тлеющим углям. Сказалась усталость. Он отключился, едва голова коснулась скатки, и не слышал ничего до самого рассвета.

Он сел, растирая затекшую шею. Тело ныло после вчерашнего, но это была приятная, солдатская ломота. Та, что проходит после хорошего завтрака и пары кружек горячего чая. Он потянулся, хрустнув позвонками, встряхнул головой, прогоняя остатки сна, и перевел взгляд туда, где вчера устроилась Тень.

И замер.

Она спала. Без маски.

Видимо, сняла вчера, когда он уже провалился в сон. Сняла и отложила куда-то в сторону, оставив свое лицо открытым. Впервые за все годы, что он ее знал.

Калаэн смотрел и не мог отвести взгляд.

Он был прав.

Она была красива. Не той броской, светской красотой, к которой он привык на балах и приемах, а другой. Глубокой, настоящей, словно высеченной из камня. Темные волосы, рассыпавшиеся по плечам, блестели на утреннем солнце, как шелк. Густые, живые, непослушные. В такие хотелось зарыться, пропускать между пальцев, вдыхать аромат. Прямой нос, тонкий, аристократический, придавал ее лицу породу, которую не купишь ни за какие деньги. Овал лица был четкий, благородный, без лишней мягкости, но и без резкости. Чувственные губы. Даже во сне чуть тронутые той редкой линией, которую он ловил лишь несколько раз.

И шрамы.

Их было немного, но они были. Тонкая белая полоска у виска, там, где когда-то прошло лезвие. Еще одна на скуле, почти незаметная, если не знать, куда смотреть. И самое страшное — у горла. Старый, заживший, но все еще различимый рубец, там, где когда-то…

Он сглотнул, прогоняя мысль. Не сейчас.

На вид ей было лет тридцать. Может, чуть больше. Для перевертышей и магов это норма — выглядеть моложе, чем есть на самом деле. Они жили дольше, и старели куда медленнее обычных людей. Его собственная мать была магом и в семьдесят выглядела на сорок, и никто не находил в этом ничего странного. Да и он сам, в свои восемьдесят внешне едва дотягивал до сорока. Аса… Асе было за сорок, но сейчас, в этом мягком утреннем свете, она казалась почти девчонкой. Только шрамы и та глубокая, неуловимая тень в чертах лица выдавали, сколько ей на самом деле пришлось пережить.

Она спала, откинув голову на импровизированное изголовье из своего же плаща, и дыхание ее было ровным и глубоким. Впервые за все время, что он ее знал, она спала по-настоящему. Без той внутренней настороженности, которая всегда чувствовалась в ней даже сквозь маску.

И рядом с ней, привалившись к ее боку и положив голову матери на плечо, спал Роуди.

Калаэн моргнул, не веря своим глазам.

Роуди. Молодой лейтенант, двадцати лет от роду, боевой офицер, прошедший не одну стычку, весельчак и балагур, спал, свернувшись калачиком у матери под боком, как маленький мальчик. Его лицо во сне было беззащитным, расслабленным, и в этой позе, в этом жесте было столько детской, трогательной доверчивости, что у Калаэна на мгновение перехватило дыхание.

Калаэн сидел неподвижно, боясь дышать слишком громко, боясь разрушить эту картину. Солдаты в отдалении уже начинали шевелиться, слышались приглушенные голоса, позвякивание котелков. Кто-то ставил воду для чая. Но здесь, у этого костра, время словно остановилось.

Он смотрел на Асу и видел в ней то, чего не замечал раньше. Не Тень. Не шпиона. Не ту, что хотел сделать своей любовницей. А просто женщину. Уставшую, сломленную, но выжившую. Которая сейчас, впервые за много лет, позволила себе быть слабой.

И он понял вдруг, что готов смотреть на это лицо каждое утро. До конца жизни. Что все его прошлые увлечения, все эти красивые, пустые женщины, которых он развлекал в своей постели, были просто… тенью. Бледной копией, по сравнению с ней.

Роуди во сне пошевелился, что-то пробормотал и еще крепче прижался к матери. Аса, не просыпаясь, машинально подняла руку и легонько провела по его волосам, успокаивая. Жест был таким привычным, таким естественным, что Калаэн почувствовал, как к горлу подступает ком.

Он медленно, очень медленно, чтобы не потревожить их сон, поднялся на ноги и отошел к большому костру, где уже начинали суетиться солдаты. Ему нужно было время. Нужно было переварить то, что он только что увидел.

Но одно он знал точно.

Он никогда не забудет это утро. И это лицо. И этого спящего парня, положившего голову на плечо матери.

Никогда.

Но время не ждало. Уже через час отряд, приведя себя в порядок и наскоро перекусив, выстроился у магического портала, который Эдвин и Роуди открыли на поляне. Воронка света мерцала в воздухе, переливаясь всеми оттенками синего, — нестабильная, капризная, но работающая. Артефакторы королевства постарались на славу, когда несколько лет назад восстанавливали древние схемы переходов.

Калаэн, уже в седле, оглянулся на Тень.

Она стояла чуть поодаль, без маски, и в этом было что-то непривычное, почти неправильное. Ее лицо, открытое утреннему солнцу, казалось слишком уязвимым для той, кто провел половину жизни в тени. Темные волосы, стянутые в низкий пучок, выбившимися прядями обрамляли скулы. Она смотрела на портал с той особенной, напряженной настороженностью, которую Калаэн привык читать в ней за годы совместной работы.

Роуди, сияя, как начищенный медяк, первым направил коня к арке.

— Ну, мам, не отставай! — крикнул он, и в его голосе не было ни капли усталости, что терзала остальных. — Там, в Вайсфеле, обещают горячий обед и нормальную кровать. Я, между прочим, на земле в овраге спал, между корнями. У меня теперь спина, как у старого хрыча.

— У тебя спина, как у молодого нахала, — буркнул Эдвин, пропуская брата вперед. — Поезжай уже, не задерживай.

Роуди хмыкнул, подмигнул матери и скрылся в сияющей воронке. Эдвин, как всегда спокойный и сосредоточенный, кивнул генералу, перевел взгляд на мать, коротко улыбнулся уголками губ, и тоже исчез.

Аса шагнула к порталу, но на мгновение замерла, глядя на мерцающий свет. Ее пальцы, сжатые в кулаки, побелели на костяшках. Калаэн видел это. Видел, как напряглись ее плечи, как чуть заметно дрогнула щека там, где проходил старый шрам.

— Тень, — позвал он негромко.

Она обернулась. В ее черных глазах, тех самых, что он помнил по всем этим годам, плескалось что-то, чему он не нашел названия. Страх?

— После вас, — сказал Калаэн, жестом приглашая ее вперед. — Я замыкаю.

Она кивнула. Один раз. Коротко. И шагнула в свет.

Калаэн выдохнул, подхватил под уздцы коня, которого достал для нее из обозных запасов — гнедую кобылу с умными глазами и спокойным нравом, — и шагнул следом.

Переход занял несколько секунд. Искры закружились перед глазами, земля ушла из-под ног, а когда она вернулась, Калаэн уже стоял на дороге, ведущей к Вайсфелю. Вдалеке, на холме, темнели сторожевые башни форта. Родной, знакомый до каждой трещины на камнях.

Солдаты отряда уже выстраивались, проверяли снаряжение, перешучивались. Эдвин о чем-то говорил с Вирлом, кивая в сторону крепостных ворот. Роуди, уже успевший спешиться, крутился вокруг материной кобылы, проверяя подпругу.

Аса стояла у дороги, глядя на форт. Ее лицо было бледным, руки опущены, но Калаэн заметил, как они мелко дрожат. Пальцы, еще несколько часов назад сжимавшие кинжалы, сейчас беспомощно висели вдоль тела, и в этой беспомощности было столько... всего. Усталости. Боли. Страха. Вот только перед чем? Все же закончилось. Теперь для нее все действительно закончилось.

Он подошел ближе. Остановился в шаге, не нарушая границу.

— Спасибо, Тень, — сказал он тихо, чтобы слышала только она. — За все.

Она повернула голову, взглянула на него. В черных глазах мелькнуло что-то. Удивление Благодарность? Но она не ответила. Только кивнула.

И в этот момент с другой стороны кобылы вынырнул Роуди.

— Спасибо, Тень, — передразнил он, прищурившись и подражая генеральской интонации с такой точностью, что Эдвин, услышавший это с другого конца колонны, покачал головой. — А вы знаете, ваше сиятельство, что маму вообще-то зовут Ассанда? Или просто Аса.

Тишина повисла над дорогой такая густая, что стало слышно, как ветер шевелит гриву генеральского коня.

Аса медленно, очень медленно повернула голову к сыну. Ее глаза, казалось, метали молнии. Такой взгляд мог бы превратить камень в пепел, а человека — в воспоминание.

Роуди, поймав этот взгляд, ничуть не смутился. Он пожал плечами и широко улыбнулся своей обычной, озорной улыбкой.

— Мам, ну правда. Фамилия у нас звучная. И генералу твое имя узнать — раз и плюнуть. Что ты на меня глазами сверкаешь? — он наклонил голову, глядя на нее с притворным укором. — Это, между прочим, с одиннадцати лет уже не работает. Я вырос, знаешь ли. Меня теперь так просто не запугаешь.

Он шагнул к ней, нагнулся и чмокнул в щеку. Громко, по-сыновьи, ничуть не стесняясь солдат, которые уже вовсю таращились на эту сцену.