Полная версия
Герман Иринеев
Артем Попаданец
Глава 1. Темнота.
Сирия. 2017.
Август. Жара. Пыль стоит столбом, песок скрипит на зубах. Конвой — три «Урала», бэтр, два «Тигра» — тащится по разбитой дороге на базу Т4. Раннее утро, солнце только встало, но уже печет. Небо высокое, голубое, ни облачка.
Артем сидит в кабине первого «Урала», сжимает рацию. В кузове трое его связистов и всякий радиотехнический шмурдяк Он думает про свои 27 лет. Контракт, который он подписал в 2015, скоро закончится. После радиотехнического факультета НГТУ и получения корочек инженера полгода сидячей работы за нищенскую зарплату его достали до чертиков. Этим и воспользовался военком, выполняющий план по набору на контракт. Сулил деньги, социальную поддержку, интересные места. Да уж. Подумать не мог, что будет таскаться с рацией по сирийской пыли, а не настраивать сети в штабе.
— Десятый-Старому. Докладываю: третья точка. Движение в норме. Прием.
Треск. Что-то булькает-не разобрать. А на военной кафедре говорили: лучшая аппаратура-в армии. Ну да. Китайская. Нет, конечно «Азарт» Артем видел. Под стеклом, на витрине. На курсах перед командировкой.
Слева все также пустыня, а справа потянулись холмы.
Первый «Тигр» ушел вперед, за полкилометра. Пыль стоит над дорогой, ничего не видно.
…
Взрыв.
Удар такой, что если бы не каска и броник, ему было бы худо. Стекло-вдребезги, по лицу что-то потекло. После грохота, который ломает барабанные перепонки— звенящая тишина. И на контрасте-пыль, дым, вспышки. Задницей чувствует, как машина всасывает пули. В голове бьётся одна мысль: «Останусь-добьют». На водительском кресле кроме крови никого и ничего. Артем неловко вываливается через свою дверь, падает на пыльную почву. А глаза уже ищут откуда бьют и куда отползти от машины. Ну, калаш, выручай, родной. Пара-тройка очередей на подавление и Артем уже за камнем. Рация? Да, заработала.
—Десятый-Старому: сработало СВУ, Урал разбит, Тигр- тоже. Есть один трехсотый. Ведем бой. Один километр на северо-запад от точки три. Как принял? Прием.
—Принял, понял. Жди вертушек. Оперативная группа выдвигается.
Артем обернулся на бойцов. Трое слева-свои, связисты. Двое справа. А эти откуда взялись? Видит сержанта, ловит взгляд-кричит: «Вертушки на подходе. Оперативная группа будет. Держись.» Второй Тигр и бэтр не стоят, маневрируют, давят духов, сколько времени прошло-не знает, но два рожка уже опустошил. Сверху свист винтов и звук моторов. Пара крокодилов начинает утюжить холм с духами. Там поднимается пыль, огонь утих. Артем решает перебраться ко второму Уралу, который стоит с открытыми дверями, но вроде как не поврежденный. Сержанту:
—Я к Уралу, ты-главный тут.
После кивка в ответ побежал, пригибаясь. Летящую гранату от РПГ он заметил. Успел даже упасть. Наверное. Потому что земли не почувствовал. Почувствовал только песок, хлестнувший по лицу. Почувствовал тугой воздух, гарь и вспышку боли. И оторванную по локоть чью-то руку, лежавшую на том месте, куда он хотел упасть.
Сознание плывет. Но все еще как-то функционирует.
И даже словило хрип сбоку и чей-то голос в наушнике, но потом случился второй взрыв.
Артема сильно швырнуло.
Он знает это место.
Оно называется темнота. Или тишина. Или все вместе.
Вроде его шевелят. Голоса арабские.
Рука потянулась к кобуре. Или показалось, что потянулась.
О, а это русские. А потом снова арабские. Прохрипел:
—Воды…
И снова темнота. И тишина.
…
Его подобрали местные. Нашли за камнем, в ямке, заваленного песком. Без документов. Без сознания. В крови и грязи. В пикапе довезли до блокпоста. Оттуда на «Линзе» доставили до Химок. По дороге стабилизировали, наложили шины. От боли Артем очнулся. Успел прохрипеть:
—Воды. —И опять отключился.
Воды ему дали только через капельницу. Когда сержант-медик передавал его в госпиталь на Химках, всего утыканного капельницами, озабоченно произнес:
—Наш первый клиент. Не потеряйте.
В следующий раз он очнулся от припекающего солнца уже на аэродроме. Он лежал на каталке под простыней, а манящая тень от самолета была рядом. И как ее достичь, он не знал.
Авиабаза, бетон, запах керосина. Суетящиеся медики. Ил76 прогревает моторы. Уже внутри слышит:
— Повезло, что не вытек. Так-то состояние стабилизировали, но все время в отключке.
— А как вообще он?
— Руки, ноги-срастутся. Зрачки реагируют. Но контузия серьезная.
Полет. Он слышит моторы, чувствует дрожь фюзеляжа, видит мерзкую лампочку под потолком, периодически загораживаемую каким-то человеком. Когда на лоб ложится прохладная ласковая рука он просит не убирать ее. Когда рука исчезает-он кричит, чтобы вернулась обратно. Но его никто не слышит. От своего крика он улетает в темноту.
Очнулся от холода.
Опять вонь керосина, шум, гарь и черное небо. В жестких огнях аэродрома- родные березки.С облегчением он закрыл глаза.
…
Осень 2017.
Палата. Чистые простыни. Запах лекарств и борща.
Это военный госпиталь. Под Москвой. Уже в прохладе русской равнины.
Операция. Две. Первая — на руке. Вторая — на ноге.
—Из голени вытащили крупный осколок и пару помельче, – так сказал хирург, пришедший после операции на осмотр и подаривший ему бутылек с двумя изорванными кусочками металла. – Но один остался. Мелкий, не металлический, его не трогаем. Возможно, будешь хромать, но не сильно. И будет ныть на перемену погоды.
Артем лежал, выздоравливая, но вокруг уже не раз собирались консилиумы озабоченных врачей. Про руки-ноги практически не вспоминают. Обсуждают контузию. Зрение.
Артем не понимает, о чем они. Он видит. Правда не совсем так, как раньше. Края темнеют. Словно смотришь в трубу. А труба медленно, но неотвратимо сужается. Каждый день. По чуть-чуть.
Артем лежит, смотрит в потолок. Он все видит. Еще видит.
Три месяца — гипс, физиотерапия, ЛФК.
Кости срослись. Рука работает. Нога работает — почти. Хромота есть, но не сильная. Только на погоду. Или, когда устает.
Артем ходит. Сначала с костылями, потом с палкой, потом сам.
Но глаза... Глаза — другое.
Изменения незаметны. Но зрение все хуже. Сначала пропали края, остался только центр. Потом и центр стал темнеть и таять. Как будто кто-то медленно гасит свет.
Это не сразу. Прошли месяцы.
К ноябрю видит только тени, вспышки, свет и тьму.
К декабрю — ничего. Совсем.
Тьма.
Плотная, густая, как черный бархат.
…
Еще когда он видел и делал первые шаги после операции на ноге, пришел капитан из военкомата. С бумагами. Сел рядом. Мялся. Долго молчал. Вертел папку в руках.
— Артем, ты выслушай меня. Только спокойно.
— Что?
— Отец твой... Сердце. Инфаркт.
Артем молчит. Смотрит в потолок.
— А мама? — спрашивает тихо.
— Она в больнице. Состояние тяжелое. Но надежда есть.
Теперь понятно, почему никто ему не звонил, не отвечал на его звонки.
— Когда это случилось?
— Месяц назад.
Артем закрывает глаза. Примерно, когда его сюда привезли. Кстати, надо позвонить Лене. Пускай сходит, проведает.
Когда капитан ушел, он набирает Лене.
—Ой, Темка, это ты?—Голос радостный, веселый, в телефоне шум вечеринки.—А мы тут день рождения празднуем. Наташки. Помнишь, я тебе рассказывала про нее?
Артем не помнил. Но что-то утвердительное буркнул.
—Ладно, давай, я…мне сейчас неудобно говорить. Созвонимся потом. Целую! Обнимаю!
—Лен, я…—начал было Артем, но звонок уже был сброшен.
«Ладно, потом перезвоню, там, поди, такой бедлам, ничего не слышно…»-подумал Артем. На душе из-за мамы было тревожно.
Смерть отца подкосила мать, она слегла.
Артем в госпитале, не выходит. Он не может к ней. Она в больнице, не может к нему.
Так и лежат — сын в Подмосковье, мать в Новосибирске.
Почти каждый день он звонит.
Мать говорит тихо, прерывисто, часто плачет.
— Сынок, как ты?
— Нормально, мам. Рука, нога…все срастается. Уже сам ковыляю.
— А я тут... Одна я, сынок. Совсем одна.
—А Лена не заходила?
—Санитарки говорят—заходила. Передачку принесла. Но я тогда спала. Меня не разбудили.
— Я скоро приеду, мам. Мне отпуск положен на восстановление.
—Приезжай. Буду ждать. Я так соскучилась…
—Я тоже мам. До встречи.
Через неделю, после обеда, зашла завотделением, жесткая тетка, крашенная в радикально черный цвет. Пошепталась о чем-то с санитаркой, потом подошла к кровати, вздохнула.
—Артем. Ваша мама умерла. Вот извещение.
Она кладет конверт на тумбочку.
Декабрь.
За окном уже все покрыто белым снегом, а он все сыплет и сыплет.
Но Артем этого не видит.
— Вы мне врать не будете? — спрашивает Артем, сидя на стуле. Смотрит перед собой. Ну как «смотрит»? Темнота. Он уже почти привык не искать глазами собеседника.
— Не буду—Врач, нейрохирург, полковник, седой, усталый. Смотрит снимки, качает головой.
—Технически, зрение у вас нормальное. Хрусталик, зрачок, глазное дно, нервы—все в порядке.
Потом продолжает:
— А вот голова… голова— дело темное, лечению не подлежит, — вздыхает. —Зрение, у вас, возможно, восстановится. Но, когда и как — темна вода в облацех.
— Спасибо.
…
Дни шли. Лена давно не звонила, да и у него желания особого нет разговаривать. Но сейчас что-то тоска заела. Захотелось услышать голос. Приятный. Родной.
Попросил медсестру набрать номер. Та набрала, но не уходит, стоит рядом. Вот же овца любопытная.
—Привет Лен. Не помешал?
—Привет Тём. —голос какой-то отстраненный, тусклый. Занятая, видно. —Да нет. Не сильно.
—Лен, я тут хотел сказать…руки, ноги-то у меня зажили…только зрение…
—Что зрение?
—Я после контузии зрение потерял…
В трубке воцарилась тишина.
—Я понимаю…ты молодая…, что тебе со мной, инвалидом маяться? Ты, если что, не смотри на меня…найди здорового мужа, женись…, в смысле—выходи замуж.
—Ой, Темка, …спасибо! —голос Лены сильно повеселел. —А я не знала, как сказать… в общем мы тут с Пашей…Пашку помнишь? —Артем смутно припоминал. —Так вот, у нас свадьба через неделю, представляешь? А я …, я не знала, как тебе сказать…, а ты…, Темка, ты такой хороший!…спасибо тебе, Артем. Ты настоящий друг!
—…Лен…— его голос внезапно охрип, когда он хотел что-то добавить, но трубку уже положили.
Позвонил. Услышал.
«Настоящий друг».
Он сидел на кровати, держал в руках телефон. По лицу текли слезы. Как и когда ушла медсестра он не заметил.
…
Выписали в конце января 2018.
Нога — слегка хромает. Рука — работает. Глаза… Глаза — нет. ВВК. Контракт завершен досрочно. Основание – инвалидность. Первая группа.
Билет до Новосибирска оформили через соцзащиту, сопровождающий — санитар, довел до купе. Тощенький рюкзак поставил под скамейку, пожал на прощание руку. Артем сидит у окна, смотрит на черноту за стеклом. Глаза открыты. Но он не отличает день от ночи. В купе вместе с Артемом едет семья. Муж, жена, ребенок. Познакомились. Артем заранее извинился, мол инвалид, не видит ничего, если кого нечаянно заденет, это не специально, без обид. Семья, добрые люди, стали ухаживать — чай принести, еще что. Мужик басом предложил:
—Если надо до туалета проводить или еще как помочь — не стесняйся, обращайся. Без проблем.
Артем смущенно улыбнулся.
—Спасибо. Я сам. Да и привыкать надо.
На душе у него потеплело.
Поезд идет двое суток. Он почти не ест, почти не пьет, почти не спит. Сидит, слушает стук колес. Плачет один раз, прижавшись лбом к холодному стеклу, когда ночью в тамбур вышел. Утром сынишка хнычет, ноет, хочет в окошко посмотреть. Женщина попросила Артема отодвинуться от окна, мол, он все равно не видит, а сыночка хочет. Муж так на нее цыкнул, что до конца поездки ни она, ни сын слова не сказали. Артему было неудобно.
…
На вокзале в Новосибирске Артема никто не встречал.
Сирота – надо привыкать.
Он попросил прохожего довести до стоянки такси. Один пробежал мимо, второй был не местным и куда идти — не знал. Третий довел. На такси доехал до дома. Двушка в Ленинском районе на третьем этаже панельной девятиэтажки. Только когда приехал –понял, что свои ключи он оставил в Сирии и открыть ему — некому. Он сполз по стене рядом с дверью. Заплакал бы, да слез уже не было. Так и сидел, пока не выглянула соседка, баба Валя. Узнала. Спросила, чего сидит так. Узнав про ключи, почти силой затолкала к себе домой, накормила, вызвонила старшую по подъезду, потом слесаря. К вечеру личинки на замках были поменяны, а у Артема в руках остался комплект новеньких ключей. Слесарю Артем заплатил так же, как и таксисту: вытащил пачку денег, сказал, чтобы тот взял сколько надо. Слесарь помялся, пробормотал «я только за личинки» вытащил сколько-то и быстро ушел. Баба Валя тихонько заплакала.
Артем ночевал в квартире. На ощупь включил воду. Утром пришел соцработник, включил электричество на щитке, наскоро прибрался в доме, выкинул мусор, сходил в магазин.
Артем стал жить один, в пустой квартире. Слепой. Инвалид. Соцработник приходит три раза в неделю — купить продукты, убраться, приготовить. Остальное — сам. Учится ходить с палочкой. Сначала — по квартире. Потом — по лестнице. Медленно, страшно, каждый шаг — риск.
Учится варить макароны на слух. Жарить яйца — по запаху. Стирать, загружая машинку наощупь. Выйти на улицу — самая большая победа. С палочкой, считая шаги от подъезда до скамейки.
Он не жалуется. Никому. Да и некому.
…
Депрессия накрыла, как черная вода, которая медленно поднимается по щиколотку, колено, пояс.
Не сразу.
Сначала — просто пустота.
Не хочется вставать. Не хочется есть. Не хочется жить.
Очередной соцработник — женщина в возрасте, усталая, добрая — заходит и видит: Артем лежит на кровати, глаза открыты, смотрит в потолок. Рука свисает, палочка на полу.
— Артем, вы есть будете?
— Не хочу.
— А надо.
— Зачем?
Она смешалась. Молчит. Действительно, что тут сказать…
…
Время шло.
Вокруг него суетились люди: Общество инвалидов, общество слепых, служба соцзащиты, врачи, несколько раз заходила баба Валя. Все дергали его, что-то хотели, разговаривали. А ему было все равно.
Была еда – он ел. Не было – он не ел. Стричься, бриться, мыться… все это ему стало не нужным. Нет, он делал, когда его просили помыться. Или соцработники водили в парикмахерскую у дома. Но и только. В соцзащите его считали сложным. Стали отправлять ему волонтеров чисто для галочки. Вроде сходил человек, что-то сделал…, а что ходил, чего делал – это, практически, никого не интересовало. А уж Артема – в последнюю очередь.
Соцработники, штатные и волонтеры сменялись. А он был. Спал. Просыпался. Не умирал. Но и жить не хотел. Просто был.
День за днем. Неделя за неделей.
Так прошла весна, лето. За это время Артем только несколько раз выходил из дома в парикмахерскую. В начале сентября, погожим днем он сидел на балконе под нежарким солнцем и слушал звуки двора, шум города. Как к нему зашел очередной соцработник – волонтер, он не слышал. Для удобства всяческих посетителей он квартиру на замок больше не закрывал. Он вздрогнул, лишь когда неожиданно его коснулась рука. Женская. Даже девичья.
—Я Света. Меня прислали из соцзащиты. Скажите, что вам на ужин сварить.
—Там. На кухне. Все есть. Спасибо. – Он опять застыл, даже не обернувшись.
Когда через час он пошел в туалет, он заметил, что из кухни доносятся шкворчание, вкусные запахи…после дошика и замороженных полуфабрикатов, к которым он уже привык, это было не совсем обычно. А совсем необычно было то, что когда он зашел на кухню, он увидел свет. Первый раз за почти год. Свет не яркий, но различимый. И имевший вид двигающейся человеческой фигуры. Присмотревшись, Артем даже мог утверждать, что фигура была вполне женской. Этот силуэт сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее закрутился и Артем упал в обморок.
Очнулся он, лежа на диване. Этот самый светящийся женский силуэт периодически давал ему нюхать слабенький нашатырь и дрожащим голосом просил:
—Артем, ну что же вы? Артем, ну очнитесь…
Он отвел руку с нашатырем и попытался сесть. Чувствовал себя вполне удовлетворительно, только немного подташнивало.
—Я…Что со мной?
—Я готовила котлетки и борщ варила, а вы зашли на кухню и в обморок упали. Я вас до дивана дотащила…и вот, — быстро затараторил девичий голос. — Вы только больше не падайте так, а то я испугалась, да и тащить вас тяжело.
Она говорила еще что-то, а Артем молчал…Он не видел ничего.Только светящийся силуэт. Там, где голая кожа – ярче и четче. Там, где ткань – темное пятно. Такое же темное, как и все окружающее вокруг. Это было необычно и завораживающе красиво. Артем любовался.
—Света, вы – свет.
—Ну да, я Света. Волонтер. Мне надо на кухню, там все варится. Вам уже лучше? Вы больше не будете в обморок падать?
—Нет, не буду.
И про себя добавил «наверное».
…
31 декабря 2018. Новогодняя ночь. В городе – тишина. Только редкие машины пролетают по улице. Все слушают, что в очередной раз скажет президент. Бой курантов. Десять минут и тишина взрывается.
Соседи запускают салюты во дворе. Грохот, свист, хлопки. Артем невольно смотрит в окно.
И видит.
Вспышку.
Одну, другую, третью…
Прямо перед глазами. Через окно.
Он замирает.
Снова. Вспышка. Еще. Салюты бьют в небо, и он видит каждый залп. Не чётко — расплывчато, как через мутное стекло. Но видит. Изменения яркости. Даже цвета. Блекло. Плохо. Видит контуры.
Артем встает. Подходит к окну. Рукой находит подоконник. Смотрит.
Стоит, смотрит на салюты и по щеке течет слеза. Одна. Потом вторая.
— Я вижу, — говорит он вслух. — Я снова вижу.
Никто не слышит. А ему хотелось кричать.
…
После Нового года время полетело. И быстро.
Зрение проявлялось.
Январь — тени, очертания, движение.
Февраль — различает лица, крупные детали одежды.
Март — читает крупный шрифт с листа.
Апрель — газетный.
Май — почти как раньше.
Чуть расплывчато, чуть темнее края, но зрение вернулось.
Врачи в поликлинике пожимают плечами:
— Сказать, почему — не можем. Бывает.
Артем кивает.
— А дальше что?
— А что дальше? Наблюдайтесь. Живите. Радуйтесь.
Он живет. Радуется. И начинает удивляться. Он видит. След от машины. Темный, если машина долго стояла. Видит, как светятся колеса если машина долго ехала. Про мотор и говорить нечего: если он горячий, то Артему никакого освещения под капотом не надо, он все видит. Любые машины, устройства — если греются – он видит их свечение. Люди. Он видит горячие места и холодные. Он видит не только красный. Но и инфракрасный. То же и цветы, насекомые…оказываются даже обыкновенные одуванчики на самом деле не совсем желтые, а с красным центром и светлыми краями. А люди? Он стал видеть реакции людей гораздо сильнее. На лице еще не написано, а кожа уже говорит. Он стал понимать пчел и шмелей. Блеклые цветы завораживающе красивы, если видеть их в ультрафиолете. Пыльца светится. И насекомые. Те, которых раньше он не замечал, оказывается яркие в своей цветастости. А еще в ультрафиолете светится грязь, даже самая микроскопическая пыль.
Разные экраны гаджетов. Он стал очень разборчив в этом. Какие-то невыносимо греются. Какие-то-пылают ультрафиолетом. Да так, что глаза начинают болеть буквально через полчаса. Выходить в ясный день без темных очков-мучение. Зато, вечером или ночью…Он открыл для себя ночь, темноту. Особенно ему нравится поздним вечером, когда уже звезды и темно, но все вокруг еще светится дневным теплом.
Врачам не говорит. Зачем им это?
…
Поздняя осень 2019. Переаттестация. Инвалидность понизили. Третья группа — работать может. Через год будет еще одна комиссия. Если будет все нормально — инвалидность совсем снимут.
— Вы практически здоровы, Артем Александрович. Физически — здоровы. Нога вон, даже не хромает. Глаза — норма.
— А контузия?
— Последствия. Но не инвалидность.
Он выходит из госпиталя. Хмурый осенний день. Холодно. Промозгло. А ему хочется орать от радости. Видит все. Может ходить. Даже бегать. Только недолго. А если долго, то нога потом ноет. Но это ерунда. Совсем ерунда.
И он видит. Не только как нормальные люди, но и еще немного больше.
Ближний инфракрасный и ультрафиолетовый свет.
Остаточные явления контузии.
…
Еще летом, на пляже встретился с Кириллом, бывшим одногруппником.
Тот, уже с брюшком, с начинающейся лысиной, с женой и ребенком. Солидный человек.
Разговорились.
Кирилл пригласил поработать у него. Околостроительные услуги: техника в аренду и электрические коммуникации. Проектирование, монтаж.
Нужен менеджер по продажам. Артем согласился.
С августа начал торговать. Вроде получалось. Разобрался в специфике, втянулся. Вот и новый 2020 год. Михалыч, седой дядька хорошо за пятьдесят, собаку съевший на этом деле, стал начальником электротехнического направления. А на место менеджера по проектам он поставил Артема. После пары самостоятельных проектов Артем понял, где его место. Работы много. Работы разной. И это ему нравилось. А еще ему помогало его новое зрение. Как в общении с техникой, так и в общении с людьми.
Артем работал. Много. С восьми уже на работе. Домой после девяти. Суббота – почти всегда рабочий день. Его никто не заставлял, не просил. Он сам. Дома он только спал. С женщинами — не общался. Сослуживцы звали выпить — отказывался.
Отдыхал просто: зимой начал бегать на лыжах. 3 километра, 8…15… Пил чай из термоса, наблюдал за снежинками, слушал лес… Домой приходил уставший, но полностью обновленный.
Когда снег стаял, стал ходить с рюкзаком. Уезжал на электричке или на автобусе за город и пешком, по заранее проложенному маршруту. 10 км, 20… В июне уезжал в субботу после обеда: рыбалка, палатка, ночевка…, когда приезжал вечером в воскресенье домой, на навигаторе могло быть и 30 км, и 40 км. Пешком. И всегда один. Только один.
Он любил смотреть лес. Деревья, кусты, цветы. Даже мхи и лишайники. Наблюдал, примечал. Насекомые. Муравейники, оказывается, светятся. Не сильно, но заметно. Артем видел старые и свежие следы зверей, замечал лежки. Птицы. Какие они цветастые! Ему нравилось брать с собой поменьше, а все нужное находить по пути. Такое небольшое выживальчество.
…
Шрам на лице — от осколка. На правой щеке, от скулы к подбородку. Когда он спокоен — бледная полоска. Когда в гневе — краснеет, наливается, становится видимой за десять метров.
Он узнал об этом случайно. Однажды, после бурного совещания Кирилл сказал:
— Ты, когда злишься — запугиваешь одним видом. Шрам твой — как барометр.
Артем, еще распаленный дебатами, подошел к зеркалу, посмотрел. Провел пальцем.
Красный, как свежий рубец.
— Полезно, — сказал. — Стращаю.
Михалыч, стоявший рядом, лишь усмехнулся:
—На работе – да, полезно. А с девками – нет. Ты контролируй себя, а то так бирюком и останешься.
В начале июля Михалыч, не нарадовавшийся на новоиспеченного руководителя проектов, вызвал Артема к себе. Когда он зашел в кабинет, Михалыч курил, стоя у открытой форточки, хотя Кирилл строго настрого приказал: курить только на улице или в курилке.
—Артем? — Заходи, садись.
Артем сел, при себе папка с графиками по проекту. Проект почти закончен, не без косяков, конечно, но все исправимо.
–Ты с Барабинском закончил?
—Почти… Что-то не так? — слегка занервничал Артем. Погрешности были, но все быстро исправимые.
—Да нет…, пока – все так. Ты в графике, я смотрел…, но…—Михалыч затянулся, потом затушил бычок прямо в горшок с каким-то фикусом, стоявший на подоконнике — От работы кони дохнут, а люди — тем более. Ты год пашешь без выходных почти… Поэтому: проект закончишь, пойдешь в отпуск. С Кириллом я все согласовал.
Артем как подумал, что будет сидеть без цели и без дела целый месяц… И решительно отказался. Михалыч настаивал. В конце концов пришли к компромиссу: отпуск на две недели. Конец июля – начало августа.
…
Артем сидел на полу в зале, вокруг него разложено снаряжение.
Рюкзак — современный, с подвеской, на пятьдесят литров с возможностью расширения. Куплен еще весной, по скидке. Артем пользуется им два месяца. Хорош. Стоит каждого потраченного рубля. Палатку брать не стал. Вместо неё взял кусок брезента три на три метра, с люверсами по краям, которые ставил сам через каждые полметра. Веревка и шнур потоньше. Две бухты по десять метров. Спальник — синтетика, до минус пяти. Легкий, сжимается в кулак. Пенка-коврик на 2 м. Десантный алюминиевый комплект – фляга, котелок, миска. Столовый туристический набор. Спички, кресало. 4 армейских сухпая, которые «не для продажи», но в каждом специализированном магазине стоит. Мешочек сухарей из черного хлеба, чай, соль, немного приправ. Соли взял максимально, сколько в банку влезло, получилось почти четверть килограммовой пачки. Батя говорил: проживешь без всего кроме воды и соли. Он вздохнул: батя, батя, что ж ты так рано-то… Воды с собой взял — две пластиковых полторашки плюс литр во фляге. По маршруту вода будет, поэтому с собой не много. Еще взял фильтр и таблетки для обеззараживания. Аптечка. Рыбацкие принадлежности, спиннинг и две готовые закидушки.