Чистый лист

— Он здесь?

— Нет.

— Приходил, пока я спал?

Павлов покачал головой.

— После той ночи — ни разу. Я звонил ему. Отвечает через раз и разговаривать не хочет.

Это не вязалось с человеком, которого Евгений помнил. Однажды, на втором курсе, он подвернул ногу на лестнице общежития. Обычное растяжение. Алексей просидел с ним в травмпункте почти до утра, ругаясь на очередь, врачей и самого Евгения. Потом ещё неделю проверял, не пытается ли тот ходить без эластичного бинта.

Теперь он нашёл Евгения в разбитой машине и исчез.

— Как он узнал, где меня искать?

— Не объяснил, — сказал Павлов. — Я думал, ты знаешь.

Евгений повернулся к матери.

— Дай, пожалуйста, телефон.

— Женя, врач сказал…

— Я только позвоню.

Татьяна достала телефон из сумки. Чехол был липким от пролитого кофе. Евгений нашёл в контактах Алексея и нажал на вызов.

Павлов не пытался остановить. Собрал со стола пустой стакан и отошёл к окну. В стекле поверх его отражения текли дождевые дорожки.

Первый гудок.

Второй.

На третьем связь оборвалась.

Евгений посмотрел на экран. Почти сразу появилось сообщение.

«Не звоните. Я сам свяжусь».

Без приветствия. Без вопроса о его состоянии.

Евгений перечитал четыре коротких слова и снова набрал номер.

Теперь Алексей сбросил сразу.

Глава 2. Чужая квартира

На девятый день Василий Иванович разрешил ему вернуться домой.

Разрешил — слово было точным. Евгений расписался в трёх местах, выслушал наставления о таблетках, сне и внезапной тошноте, пообещал не работать, не водить машину и не пытаться вернуть память усилием воли. Последнее прозвучало так, будто память была тяжёлой дверью, которую он мог сорвать с петель, если навалится плечом.

На выходе из отделения мать остановила его, застегнула куртку до подбородка и поправила шарф.

— Мам…

— Что?

— Мне тридцать один.

— А молнию застегнуть всё равно некому.

Она отступила на шаг, осмотрела его и осталась недовольна. Синяк у виска пожелтел, порезы на щеке стянулись тонкими корочками. Левую руку он держал ближе к телу: плечо отзывалось на каждое неловкое движение. Под курткой тугая повязка сдавливала рёбра, и от этого даже неглубокий вдох казался взятым взаймы.

На улице шёл мокрый снег.

Снежинки долетали до земли тёмными каплями. У больничного крыльца блестел раскисший песок, вдоль бордюра лежала рыхлая серая каша. Евгений остановился под козырьком. После девяти дней белых стен город оказался слишком большим и подвижным: автобусы выдыхали облака пара, люди торопились, прикрывая лица воротниками, на мокром асфальте дробились фары.

Он ждал, что Петербург узнает его первым.

Город не узнал.

Мать взяла его под здоровую руку и подвела к такси.

В машине пахло сосновым ароматизатором и влажными ковриками. Водитель без спроса убавил радио, заметив больничный пакет. Они ехали медленно. Снег лип к лобовому стеклу и исчезал под дворниками, оставляя прозрачные полукружья. Евгений называл про себя улицы раньше, чем видел таблички, узнавал повороты, знал, где поток замедлится и в каком ряду лучше держаться перед мостом. Эта память работала безупречно. Она вела его через город и обрывалась там, где начинались последние полгода.

На Университетской набережной ветер качнул машину. За мокрым гранитным парапетом темнела Нева; по воде шли короткие злые волны. Автобус у остановки выпустил пассажиров и закрыл вид на другой берег. Никакой торжественности — мокрый камень, красный светофор, люди у перехода.

У матери в сумке коротко завибрировал телефон.

— Саша спрашивает, доехали ли мы.

Евгений машинально коснулся кармана. Его телефон оставался у полиции вместе с вещами из машины; в больнице он звонил с аппарата матери.

— Напиши, что почти.

Рядом мать следила за дорогой так внимательно, словно от её взгляда зависело, не попадут ли они во вторую аварию.

— Он предлагал сам нас отвезти, — сказала она.

— У него же работа.

— Вот я и сказала, что справимся.

На Четырнадцатой линии такси остановилось у знакомой арки. Над входом в булочную горела новая вывеска — белые буквы на чёрном, слишком чистые для этого фасада. В мае там ещё висел выцветший крендель. Евгений помнил, как хозяин каждое утро выставлял на тротуар меловую доску, а ветер переворачивал её к обеду.

Теперь доски не было.

В арке тянуло сыростью и дрожжами. Под ногами блестела стёртая плитка, в глубине двора-колодца горело одно окно. Евгений поднял голову. Наверху, между стенами, лежал тесный клочок неба. Снег падал туда медленно, будто во двор он попадал уже уставшим.

Код парадной вспомнился пальцам. Четыре цифры возникли сами, и замок щёлкнул.

— Вот видишь, — обрадовалась мать. — Помнишь же!

Евгений ничего не ответил.

Лестница тоже была на месте: широкие ступени, выщербленные по краям, зелёная краска на стенах, чёрные перила с холодными латунными набалдашниками. На втором этаже пахло кошачьим кормом, на третьем — жареным луком. Он заранее знал, какая половица хрустнет перед площадкой, и всё равно вздрогнул, когда она хрустнула.

Дом принимал его небольшими доказательствами.

Перед квартирой Евгений остановился.

Дверь была его. Тёмное дерево, длинная царапина у нижней петли, круглый след от снятой наклейки. Но вместо обычной замочной скважины под ручкой стояла матово-чёрная панель. Когда мать поднесла палец, панель ожила и зажглась холодным синим светом.

— Это что?

Мать посмотрела на него.

— Замок.

— Я вижу. Откуда он?

Она не успела ответить. За дверью послышались шаги, щёлкнул внутренний засов.

На пороге стояла Лена.

Лена выглядела худее, чем в майском воспоминании. Тёмно-русые волосы, обычно распущенные до ключиц, она стянула в тугой хвост. Узкое лицо казалось острее; заметнее стали небольшая горбинка на носу и родинка у левого виска. Серо-зелёные глаза она держала опущенными.

На Лене был старый серый свитер Евгения — тот самый, который она давно считала своим, — и чёрные джинсы. Она смотрела не на его лицо, а ниже: на повязку под расстёгнутой курткой, на руку, которую он берёг.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Он сделал движение к ней, почти не подумав. Лена отступила, освобождая проход.

Всего полшага. Этого хватило.

Мать заговорила сразу — громко, деловито, будто ничего не заметила:

— Я купила продукты. Суп в контейнере, только разогреть. Таблетки после еды, я всё подписала. Лена, ты посмотришь?

— Посмотрю.

Евгений вошёл.

Прихожая была знакомой и чужой одновременно. Зеркало с тёмным пятном у края, крючок, который вечно выпадал из стены, старая обувница — всё оставалось там, где он помнил. Но на крючке висел чёрный дождевик, которого он никогда не видел. Под обувницей стояли заляпанные глиной ботинки. Его размера, но не его.

Он снял куртку. Лена протянула руку, чтобы помочь, и тут же убрала её.

— Плечо? — спросила она.

— Вывих. Уже вправили.

— Я знаю.

— А как иначе-то…

Фраза прозвучала глупо. Они замолчали.

Мать прошла на кухню, зашуршала пакетами. Евгений медленно двинулся по коридору, касаясь стены здоровой рукой. Не для опоры — чтобы убедиться, что обои настоящие. Под пальцами чувствовались швы и знакомая выпуклость над выключателем. Он сам клеил эту полосу три года назад и тогда разозлился, что рисунок не сошёлся.

В комнате стало темнее.

На окне висели плотные зелёные шторы.

— Мы всё-таки купили их, — сказал он.

Лена остановилась за спиной.

— Ты купил.

— Без тебя?

— Без меня. В июне.

Он провёл пальцами по ткани. В последнем воспоминании они лежали в постели и спорили: Лена хотела серые, он говорил, что серые превратят спальню в офис. Спор закончился ничем. Теперь шторы были зелёными, выбранными человеком, который ещё носил его имя, но уже жил без него.

— Почему ты отступила? — спросил Евгений.

— Что?

— В дверях.

Лена скрестила руки на груди.

— Тебе врач не сказал, что в первый день нельзя устраивать допросы?

— Это не допрос.

— Тогда не задавай вопросы таким голосом.

— Каким?

Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья.

— Вот таким.

Из кухни донёсся стук закрываемого шкафа. Мать давала им время, делая вид, что очень занята контейнерами.

Евгений посмотрел на Лену внимательнее. Под глазами у неё легли тени. На правой щеке, почти у уха, виднелась красная полоска — след от шарфа или подушки. Хотелось подойти, коснуться, спросить, где она спала этой ночью. Тело помнило близость, которой между ними уже не было.

— Для меня мы вчера выбирали шторы, — сказал он. — Всё, что было потом, исчезло.

— Очень удобно.

— Думаешь, я притворяюсь?

— Я думаю, ты умеешь не отвечать так, что виноватым остаётся тот, кто спросил.

Евгений почувствовал, как под повязкой стянуло рёбра.

— Что я сделал?

Лена посмотрела в сторону кухни.

— Тебя только что выписали из больницы. Не сегодня.

— Мне все говорят «не сегодня». Будто завтра у меня вырастут ещё полгода памяти.

— А если я расскажу, ты поверишь?

Евгений не ответил сразу.

— Не знаю. Но я постараюсь.

— Тогда не сегодня. Я не хочу снова доказывать тебе, что всё это действительно было.

Мать появилась в дверях с пустым пакетом.

— Я пойду, — объявила она. — Вам надо отдохнуть.

— Мам, ты ведь только что пришла.

— И уже всё сделала.

Она перечислила, где лежат лекарства и что можно есть, заставила его повторить время приёма таблеток. Перед уходом поцеловала в висок, затем неожиданно обняла Лену. Лена застыла, но через секунду ответила.

Входная дверь закрылась. Чёрная панель пискнула, повернулся механизм замка.

Тишина изменилась. В ней стало слышно, как в трубе идёт вода и как за стеной ребёнок раз за разом берёт на пианино одну и ту же ноту.

— Ты здесь живёшь? — спросил Евгений.

— Сейчас нет.

— С каких пор?

— С октября.

Он кивнул, будто получил обычный ответ на обычный вопрос.

— А где?

— У сестры.

— Мы расстались?

Лена долго смотрела на него.

— Я ушла, а ты не попытался меня остановить. Расставанием ты это тоже не назвал.

Евгений сел на край дивана. Перед глазами потемнело; пришлось подождать, пока комната перестанет качаться. Лена шагнула к нему, но он поднял ладонь.

— Всё нормально.

— Ты побледнел.

— Сейчас пройдёт.

Она принесла воду. Стакан был с тонкой синей полосой по краю; Евгений помнил, что таких было четыре. Сейчас на сушилке стояло два.

— Замок, — сказал он, сделав глоток. — Когда я его поставил?

— В августе. Сначала поменял обычный, через неделю установил этот.

— Зачем?

— Сказал, что кто-то заходил в квартиру.

— Кто?

— Если бы ты ответил, я бы запомнила.

Евгений посмотрел в коридор. Отсюда синяя точка на панели казалась глазом.

— У тебя был доступ?

— До октября. Потом ты его отключил.

— Как ты вошла вчера? И сегодня?

— Твоя мама дала мне свой код. Попросила проветрить квартиру и встретить тебя.

— Почему я отключил твой?

— Ты решил, что я взяла с твоего стола флешку.

Евгений уже открыл рот, чтобы спросить, брала ли она. Взгляд сам скользнул к её сумке у двери. Он остановился.

— Что я сделал?

— Потребовал показать сумку. Потом сам вытряхнул всё на стол.

— Нашёл?

— Нет. На следующий день флешка нашлась в кармане твоего дождевика.

Лена поставила стакан на стол. Вода качнулась и выплеснулась на деревянную поверхность.

— Ты не успел спросить, — сказала она. — Но я увидела, что ты собирался.

Евгений хотел возразить, но заметил, что всё ещё смотрит на её сумку у двери.

— Я правда этого не помню.

— Может быть. Только память исчезла, а привычка подозревать меня осталась. Поэтому я не знаю, как с тобой разговаривать.

— Прости, — сказал он.

Лена опустила взгляд на пролитую воду и вытерла её ладонью. Прощения не прозвучало. Евгений подождал, затем встал и прошёл к рабочей комнате.

Раньше это была маленькая спальня, в которую едва помещались стол, стеллаж и раскладное кресло. Он помнил стопки газет на полу, провода под ногами, кружки с засохшим кофе. Теперь комната выглядела почти пустой.

Камера ноутбука была заклеена чёрной изолентой. Ещё одна полоска закрывала микрофон сбоку. На книжной полке между сборником судебных очерков и старым атласом Петербурга зиял ровный промежуток шириной в ладонь. Пыль вокруг него лежала серым слоем, внутри остался чистый прямоугольник.

Над столом светлело большое прямоугольное пятно. По углам торчали четыре дюбеля; один был вырван вместе с кусочком штукатурки, от него по обоям тянулась косая царапина.

— Что здесь было?

Лена осталась в коридоре.

— Рабочая доска.

— Моя?

— Естественно, твоя.

— Что на ней?

— Фотографии. Карта области. Какие-то фамилии, даты. Ты снимал всё, когда я входила.

— И тебя это не насторожило?

— Меня всё настораживало, Жень. Я просто не знала, чего именно бояться.

Евгений коснулся ногтем надорванного края обоев.

— Когда ты видела её в последний раз?

— За неделю до аварии. Может, чуть раньше.

— А после?

— После я была здесь всего-то один раз. Вчера, когда твоя мама попросила проветрить. Доски уже не было.

— Папки на полке?

— Четыре серые. Ты не разрешал их трогать.

Четыре папки. Доска. Карта области.

Евгений поднял крышку ноутбука. Экран загорелся, показал его фотографию: он стоял на льду Финского залива, щурился от солнца. Снимок был старый, года три назад. В углу появилось поле для пароля.

Он ввёл тот, которым пользовался в мае.

Неверно.

Попробовал старый редакционный.

Неверно.

После второй попытки система на минуту заблокировала вход.

Лена прочитала сообщение через его плечо.

— Ты сменил пароль?

— Похоже.

Она посмотрела на него с усталой насмешкой.

— Последние месяцы ты видел угрозу во всём.

Евгений закрыл ноутбук. Чёрная изолента на камере была наклеена неровно, в два слоя. На краю остался отпечаток пальца, припорошённый пылью.

На нижней полке рядом с роутером лежал планшет. Сам планшет Евгений помнил, а приложение с чёрным значком в форме ключа — нет. Экран тускло ожил, показав четыре процента заряда. Отпечаток пальца всё ещё подходил.

— Это от замка?

Лена подошла ближе.

Приложение открылось без пароля. На схеме квартиры горела зелёная надпись: «Дверь закрыта». Ниже находился журнал действий. Евгений провёл пальцем по экрану. Даты уходили назад, имена повторялись: «Е.Б.», «Т.Б.», изредка «Е.М.».

— Е.Б. — я. Т.Б. — мама. Е.М. — ты.

— Всё верно.

Он листал дальше. Последняя запись с инициалами Лены относилась к началу октября.

В ночь аварии между его уходом и рассветом в журнале стояли три отметки.

Сначала — «открытие изнутри, 21:08».

Потом — «А.М., код принят, 03:17».

Через двадцать девять минут — ещё одно «открытие изнутри».

Евгений перечитал среднюю строку. В три часа семнадцать минут он лежал без сознания — либо ещё в разбитой машине, либо уже под руками врачей. Кто-то вошёл в его квартиру и провёл здесь почти полчаса.

Кто-то с инициалами человека, нашедшего его на дороге.

— А.М., — тихо сказала Лена.

Евгений погасил экран.

— Ты знаешь другого человека с такими инициалами?

— Нет. Но подписи к кодам задавал ты сам.

За стеной ребёнок снова нажал клавишу. На этот раз нота прозвучала чуть увереннее.

— Алексей не отвечает мне с больницы, — сказал Евгений.

Лена посмотрела на пустое место на стене, но ничего не сказала.

Детали складывались без усилия: Алексей первым оказался у разбитой машины, среди ночи вошёл в квартиру, после этого исчезли доска и папки, а теперь он избегал звонков.

— Ты раньше видела Алексея здесь?

— Да. В сентябре, наверное. Вы закрылись в этой комнате. Потом кричали.

— О чём?

— Когда я вошла, вы замолчали.

Евгений снова посмотрел на светлый прямоугольник над столом. Тот, прежний Евгений знал ответы. Он выбирал пароли, раздавал коды, заклеивал камеры, не доверял Лене и кричал на Алексея. Затем сел в машину, уехал за город и разбился.

Квартира принадлежала этому человеку.

— Тебе надо лечь, — сказала Лена.

— Через минуту.

Евгений снова сел за стол и выдвинул верхний ящик.

— Что ты делаешь?

— Проверяю, что ещё не забрали.

В первом ящике лежали ручки, скрепки и старые чеки. Во втором — зарядные провода, две батарейки и засохший маркер. Когда Евгений потянулся к нижнему, под рёбрами резануло болью.

Лена молча вынула ящик с направляющих, осмотрела заднюю стенку и поставила его на пол.

Ничего.

Он провёл ладонью по нижней стороне столешницы. У правого края пальцы зацепились за полосу чёрной изоленты — такой же, какой была заклеена камера ноутбука.

— Нашёл что-то? — спросила Лена.

Евгений поддел край ногтем. Изолента отошла с сухим треском, и ему на ладонь лёг небольшой плоский ключ с квадратной головкой. Без брелока, номера или надписи.

Металл оставил на ладони холодный след. Лена заглянула через плечо Евгения.

— Знаешь, от чего он? — спросила она.

Евгений сжал ключ в кулаке.

— Нет.

И впервые это слово прозвучало не как признание в беспомощности.

Ключ не забыли под столом. Его приклеили там, где можно было достать, не вставая с рабочего кресла.

Старый Евгений оставил его себе.

Вернулся за ним другой человек.