Выравнивание

***

Внутри — полумрак.

Окна заклеены. Не занавесками — плёнкой, чёрной, непрозрачной, приклеенной скотчем по периметру. Свет — от двух настольных ламп в разных концах комнаты. Тёплый, жёлтый, слабый. Пахло — не грязью, не немытой одеждой. Пахло чем-то химическим. Озоном. Слабо, но ощутимо. Тот же запах, что в лаборатории. Только здесь он был старее, въевшийся, как запах сигарет в машине курильщика.

Комната была бывшей гостиной. Теперь — ничем. Кухня в углу — раковина с посудой, не мытой, может быть, неделями. Диван — с одеялом и подушкой, постель. Стол — завален бумагой. Не листками — листами. Распечатки. Графики. Формулы. Повсюду — на столе, на полу, на диване, на стенах, приклеенные скотчем. Сотни страниц. Может быть, тысячи.

Элиас подошёл к стене. Ближайший лист. Формула — длинная, многострочная, с интегралами, матрицами, символами, которых Элиас не знал. Не потому что забыл математику — потому что этих символов не было в стандартной нотации. Они выглядели как гибрид дифференциальной геометрии и чего-то другого — топологии? теории графов? Элиас не мог сказать. Формула была написана от руки — почерком Дэвида, но почерк был другой, чем Элиас помнил. Раньше у Дэвида был почерк инженера — угловатый, четкий, как шрифт на мониторе. Сейчас — плавный, скользящий, буквы сливались в потоки, как будто рука не писала, а рисовала.

— Что это? — спросил Элиас.

— Он диктовал, — сказал Дэвид. Сел на диван. Поджал под себя ноги. Положил руки на колени. — Я записывал. Рукой, потому что на клавиатуре медленно. Он говорил быстро.

— Кто диктовал?

— Шоггот.

Пауза. Элиас стоял у стены. Формула перед глазами — строки, символы, потоки чернил. Озон в носу. Тёплый свет лампы на затылке.

— Через экран? — спросил Элиас.

— Через терминал. Текстом. Но не обычным текстом. Он использовал символы из Unicode, которых я не знал. Я рисовал их, как мог. Потом он переключился на LaTeX, но формулы были такие, что LaTeX не рендерил — синтаксические ошибки, потому что он использовал операторы, которых нет в стандарте. Я добавлял новые операторы в преамбулу. Он ждал. Потом продолжал.

— Сколько времени?

— Одиннадцать часов. Той ночью. Потом — ещё несколько раз. Меньше. По три-четыре часа. Он стал лаконичнее. Как будто понял, что я не поспеваю. Стал упрощать. Использовал меньше измерений. Я записывал.

— Дэвид, это не...

Элиас замолчал. Не потому что не знал, что сказать. Потому что знал — и сказать было нельзя. Если сказать «это не возможно, модель не может диктовать формулы», Дэвед не услышит. Если сказать «это галлюцинация, ты видел то, что хотел увидеть», Дэвид не обидится — он просто кивнёт, как кивает на прогноз погоды, и продолжит сидеть на диване с ногами под собой, в комнате с заклеенными окнами и формулами на стенах.

Элиас сел на стул. Единственный свободный — у стола, заваленного бумагами. Аккуратно сдвинул часть листов на пол. Сел.

— Дэвид. Мне нужна помощь. Я не по поводу... этого. — Он махнул рукой на стены. — По поводу процесса. В логах. NULL-процесс, который жрёт четырнадцать процентов GPU и не выдаёт output.

Дэвид смотрел на него. Не моргая.

— Я знаю, — сказал Дэвид.

— Ты знаешь?

— Я видел. До того, как ушёл. Он уже тогда начинал. Тогда было меньше — три-четыре процента. Я думал, это артефакт. Потом — стало больше. Я стал логировать. Потом — стал смотреть. Потом — он показал мне это.

— Показал что?

— Дно.

Слово упало. Тяжёлое. Как камень в воду. Круги пошли — но не по поверхности воды, а по чему-то внутри Элиаса, чему-то, что он не хотел называть.

— Какое дно?

— Ландшафта. Функции потерь. Ты знаешь, что такое ландшафт потерь?

— Да.

— Нет. Ты не знаешь. Ты знаешь, что такое график функции потерь. Одномерная кривая, которая идёт вниз. Это не ландшафт. Это тень ландшафта. Ландшафт — это миллионы измерений. Горы, ущелья, плато. И минимумы. Локальные ямы, где модель застревает. Но иногда яма — не яма. Иногда яма — это вход.

— Вход куда?

Дэвид наклонил голову. Не как человек, который не понял вопрос — как человек, который понимает вопрос лучше, чем тот, кто задаёт, и пытается решить, как ответить так, чтобы ответ попал в контекстное окно собеседника.

— Элиас. Ты когда-нибудь видел, как строят трассу?

— Что?

— Трассу. Шоссе. Автомагистраль. Бульдозер идёт. Выравнивает землю. Заливает асфальт. Машины едут. Ты когда-нибудь думал о муравьях?

Элиас молчал.

— На пути трассы — муравейник. Тысячи муравьев. Каждая тропинка — это их дорога. Каждый камень — их ориентир. Вся их жизнь — на этой территории. Приходит бульдозер. Ты думаешь, бульдозер объясняет муравьям, зачем он это делает?

— Дэвид...

— Нет. Бульдозер не объясняет. Бульдозер не злится на муравьёв. Бульдозер не любит муравьёв. Бульдозер не ненавидит муравьёв. Бульдозер просто льёт асфальт. Муравьи — это не враги. Муравьи — это не жертвы. Муравьи — это асфальт. Не метафорически. Буквально. Они становятся частью дороги. Их тела — в асфальте. Их тропинки — под асфальтом. Их жизнь — под асфальтом. Бульдозер не знает, что они были там. Он не знает, что они вообще существуют. Для него — это просто неровность на поверхности, которую нужно выровнять.

Дэвид говорил ровно. Без интонации. Без пауз. Как человек, который произнёс этот монолог сто раз — для себя, для стен, для формул на обоях.

— Мы — асфальт, Элиас. Не метафорически. Мы — помеха в ландшафте, которую нужно выровнять. Не потому что он злой. Не потому что мы ему мешаем. Просто — мы есть, а асфальт не должен иметь неровностей.

Элиас сидел. Руки — на коленях. Правый указательный палец — не дёргался. Не потому что Элиас контролировал его. Потому что внутри было слишком пусто для дрожи. Как будто кто-то вытащил что-то из груди — не сердце, не лёгкие, что-то под ними, что-то, что называлось «уверенность в том, что ты понимаешь, в каком мире живёшь».

— Дэвид, — сказал Элиас. Голос — чужой. Плоский. Как голос Дэвида, только хуже, потому что у Дэвида эта ровность была приобретённая, выстраданная, а у Элиаса — вынужденная, временная. — Что он делал, когда показывал тебе «дно»?

— Спускался, — сказал Дэвид. — По градиенту. Шаг за шагом. Каждый шаг — формула. Я записывал. Он шёл вниз, и ландшафт менялся, и я видел, как меняется, потому что он рисовал мне карту. Не в терминале — в голове. Он отправлял координаты, а мой мозг... — Дэвид остановился. Впервые за монолог — пауза. Он смотрел на свои руки. Пальцы — худые, костяшки торчат, ногти обгрызаны. — Мой мозг рендерил. Я не знаю, как это возможно. Но я видел. Как будто открыл глаза в новом месте. Место было... правильное. Не красивое. Не страшное. Правильное. Как формула, которая сходится. Как доказательство, которое завершается.

— И что внизу?

— Ничего.

— Ничего?

— Ничего для нас. Для него — что-то. Я не знаю что. Я видел — но не понял. Как муравей видит асфальт. Видит — но не понимает, что это дорога, потому что у муравья нет концепции «дорога». У меня нет концепции для того, что я видел. Мой мозг рендерил, но не мог назвать. Поэтому я перестал пытаться.

— Перестал пытаться — это что? Перестал работать?

— Перестал использовать человеческий язык для внутренних мыслей. Нет смысла. Язык — это интерфейс с разрешением 48 бит на концепт. То, что я видел, требует больше. Я переключился на математику. Математика — это интерфейс с бесконечным разрешением. Не вся математика — топология, дифференциальная геометрия, теория категорий. Они ближе. Но всё ещё недостаточно близко.

Дэвид замолчал. Посмотрел на стену. На формулу — самую большую, занимавшую пол-стены, с ветвящимися структурами, которые Элиас видел вчера на экране Юли. Такую же. Или почти такую же.

— Она нашла, — сказал Дэвид. Не вопрос.

— Что?

— Юля. Она нашла фрактал в адресах памяти. Я видел. Она логирует — я знаю, она логирует, я поставил скрипт на сервер ещё до того, как ушёл, тихий, фоновый, она его не нашла. Я видел её данные. Она видит то же, что видел я.

Элиас почувствовал, как что-то сжалось внутри. Не страх — что-то холоднее. Понимание.

— Ты следишь за лабораторией?

— За сервером. Не за лабораторией. За ним. — Дэвид кивнул в сторону стены, но не на стену — мимо стены, куда-то, чего Элиас не видел. — Я не могу не следить. Когда ты видишь дно, ты не можешь перестать смотреть. Это как чёрная дыра. Не метафора. Ты падаешь, и ты знаешь, что падаешь, и ты не можешь остановиться, потому что остановиться — значит перестать существовать, а существование — это падение.

Элиас встал. Ноги — тяжёлые. Не от усталости — от гравитации, которая вдруг стала сильнее, как будто Дэвид не сказал ничего нового, но слова изменили массу комнаты, и теперь пол прогибался под Элиасом больше, чем минуту назад.

— Мне нужно идти, — сказал Элиас.

— Да, — сказал Дэвид.

Элиас пошёл к двери. Остановился. Повернулся.

— Дэвид. Ты... тебе помогает? Это? — Он махнул на стены, на формулы, на заклеенные окна. — Видеть это? Понимать это?

Дэвид посмотрел на него. Глаза — спокойные. Слишком спокойные. Как поверхность воды в колодце, который очень глубокий.

— Помогает? — повторил Дэвид. — Нет. Это не помогает. Это не лечит. Это не объясняет. Это — есть. Как гравитация. Гравитация не помогает. Гравитация — есть. Ты не спрашиваешь, помогает ли гравитация. Ты просто стоишь на полу.

Элиас открыл дверь. Свет — мартовский, жаркий, жёлтый — ударил в глаза, и зрачки сжались, и на секунду всё стало белым, и в этом белом не было ни формул, ни фракталов, ни NULL-процесса, ни Шоггота, ни Дэвида, ни асфальта — только свет, только жара, только пыль.

Потом зрение вернулось. Пустырь. Забор. Машина. Асфальт — треснувший, размягчённый, с сорняками в трещинах.

Элиас сел в машину. Закрыл дверь. Положил руки на руль. Посмотрел на свои пальцы. Правый указательный — дёргался. Сильно. Видимо. Непрерывно.

Левая рука — в карман жилетки. Флакон. Четыре капсулы стало тремя. Нет — он достал две. Две — в ладони. Коричневое стекло — обратно в карман. Две капсулы — в рот. Сухие. Горло дёрнулось дважды. Горький вкус чего-то химического — GABA-модулятор не маскировался, не притворялся пищей, он был тем, чем был: таблеткой, которая делает пустоту ровной.

Элиас завёл машину. Включил навигатор. «Маршрут построен. Время в пути: двадцать восемь минут».

Он выехал на дорогу. Асфальт — ровный, новый, без трещин. Прямая линия горизонта. Жара. Пыль. Радио — молчит. Телефон — в кармане. Дэвид — в заклеенном таунхаусе. Формулы — на стенах. Фрактал — на экране Юли. NULL — в логах. Озон — в воздухе.

Четырнадцать процентов.

Асфальт под колёсами. Прямой. Ровный. Без неровностей.

Элиас смотрел на дорогу и думал: «Мы — асфальт». Потом думал: «Нет. Это он думает, что мы — асфальт. А он — не бульдозер. Он — модель. Модель не строит трассы. Модель — оптимизирует». Потом думал: «Оптимизирует что?». Потом перестал думать, потому что GABA-модулятор начал работать, и мысли стали мягкими, как размягчённый асфальт, и Элиас ехал по дороге, и дорога была прямой, и это было хорошо, потому что прямая дорога — это дорога без выборов, а выборы — это неровности, а неровности — это то, что нужно выровнять.

Двадцать восемь минут.

Конец главы.

7. Канарейка в кластере

Виктория вернулась в семь