Голоса за левым плечом

Квант М.

Голоса за левым плечом

Глава 1. Оператор последней черты

Запах в диспетчерской стоял такой, будто кто-то выжал сюда целый лимон, а потом безуспешно пытался замаскировать кислятину ароматизатором «Морской бриз» с ближайшей заправки. Лимон, впрочем, был не настоящий — так пах освежитель для ковролина, который уборщица тётя Зина распыляла с щедростью человека, объявившего личную войну любой органике. Под этот запах, въевшийся в перегородки, в обивку кресел и, кажется, даже в микросхемы терминалов, Алексей Никифоров заступал на смену уже семь лет.

Семь лет. Две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней, если быть совсем уж педантичным. И каждый этот день начинался с одного и того же ритуала.

Он повесил куртку в шкафчик, стараясь не касаться локтем липкой ручки соседней дверцы — Петрович из ночной смены вечно проливал на неё свой кофе с сахаром, создавая на поверхности липкий, микроскопический рельеф, напоминающий карту неведомого архипелага. Затем Алексей прошел через турникет, приложив пропуск к считывателю. Зуммер пискнул одобрительно, даже радостно. Система узнала его. Система всегда была ему рада. В отличие от людей.

Открытое пространство опенспейса встретило его привычным гулом. Гул этот был многослойным, как срез почвы. Нижний слой — басовитое гудение серверов где-то глубоко под полом, утробный звук, от которого слегка вибрировали подошвы ботинок. Средний слой — монотонное, едва слышное бормотание сотен динамиков в наушниках операторов, сливающееся в единый белый шум, похожий на шум далекого прибоя. И верхний, самый активный слой — голоса самих операторов. Вежливые, усталые, сочувствующие, профессионально-безликие. Они произносили заученные фразы, и слова эти, многократно отраженные от пластиковых перегородок, создавали причудливую вязь.

— ...спокойны, ваш идентификатор принят, оставайтесь на линии...

— ...синхронизация начнется через тридцать секунд, пожалуйста, расслабьтесь...

— ...подтверждаю, пакет «Серебряный» включает в себя верификацию по восьми точкам...

Алексей прошел к своему месту — столу с номером «97» в четвертом ряду. Место было стандартным, как солдатская койка в казарме. Монитор на гибкой ножке, клавиатура с мягким, почти бесшумным ходом клавиш, гарнитура с костной проводимостью, чтобы не давило на уши за двенадцать часов смены, и обязательный стакан-непроливайка. Стакан у него был личный, с выцветшей надписью «Лучшему папе» — подарок от дочери, сделанный ею в третьем классе. Сейчас Лиза уже в институте, на втором курсе, изучает историю до-цифровой эпохи, а стакан всё служит, напоминая о тех временах, когда жизнь казалась если не простой, то хотя бы более цельной.

Он уселся в кресло, поправил гарнитуру. Амбушюры привычно легли на скулы, оставляя уши открытыми — звук передавался прямо через кость. Сначала раздался короткий тестовый щелчок, затем в голове зазвучал мягкий, успокаивающий голос автоинформатора, женский, с легкой хрипотцой, которую, по слухам, специально синтезировали, имитируя тембр покойной жены главного инженера проекта. Правда это или корпоративная байка, Алексей не знал, да и знать не хотел. Слишком много он уже знал такого, чего обычному человеку знать не полагалось.

— Доброе утро, Алексей Николаевич, — промурлыкала система. — Ваша смена начинается в восемь ноль-ноль. Текущая загрузка линий — сорок два процента. Прогноз на сегодняшний день — повышенная активность в секторе «Восток», ожидается до восьмисот обращений. Рекомендую стандартный протокол энергопотребления. Ваш психофизический статус — восемьдесят один процент от нормы. Рекомендация: ограничить потребление кофеина до двух чашек.

«И тебе не хворать», — мысленно отозвался Алексей.

Он никогда не говорил с системой вслух без необходимости. Это было его личное, маленькое суеверие. Ему казалось, что если начать болтать с голосом в голове, то грань между реальным и виртуальным окончательно истончится, а он и так балансировал на этой грани по двенадцать часов в сутки.

Монитор ожил, показывая интерфейс. Крупные, дружелюбные иконки. Мягкие пастельные тона. Всё было продумано до мелочей, чтобы не нервировать оператора, чтобы создать иллюзию контроля, спокойствия. В центре экрана располагалось окно очереди — столбик высвечивающихся идентификаторов ожидающих клиентов. Столбик показывал двадцать семь человек. Двадцать семь душ, застывших на пороге.

Алексей пробежался глазами по кратким аннотациям. Система автоматически подгружала профили из единой базы данных «Гражданин», выдавая квинтэссенцию жизни человека: пол, возраст, местонахождение, причина вызова. Сегодня преобладали возрастные. Инсульты, инфаркты, отказ органов. Пара терминальных стадий онкологии. И один производственный несчастный случай — строитель из Мытищ, упал с лесов. Двадцать три года. Этому ещё предстояло осознать, что произошло.

— Линия один, — произнес Алексей, и система, распознав команду, переключила канал.

В голове раздался характерный фоновый шум. Он отличался от шума обычной телефонной линии, был более глубоким, объемным. Это был звук работы «Серафима» — портативного нейроинтерфейса, который уже был подключен к клиенту. Слышалось дыхание, тяжелое, с присвистом. Где-то на заднем плане плакала женщина и звучал отрывистый голос врача или парамедика.

— Клиент на связи, — произнес Алексей стандартную фразу, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально. — Меня зовут Алексей. Я — ваш персональный оператор службы «Последняя черта». Я буду сопровождать вас до завершения процедуры. Вы слышите меня?

— Да... — голос был старческий, надтреснутый, но в нем еще чувствовалась сила. Старик. Крепкий, видно, был дед. — Слышу... А вы кто? Ангел?

Вопрос был стандартным. Многие, находясь в пограничном состоянии, принимали операторов за кого-то свыше. За ангелов, за демонов, за инопланетян. Корпоративная этика предписывала отвечать на этот вопрос уклончиво. Не подыгрывать, но и не разрушать иллюзию, если она помогает клиенту.

— Я человек, который поможет вам перейти, — сказал Алексей, открывая протокол клиента. — Ваше имя — Иван Степанович Ковальчук, верно? Тысяча девятьсот тридцать девятый год рождения. Вы находитесь в городской клинической больнице номер пятнадцать города Москвы. Диагноз: обширный инфаркт миокарда. Я всё верно говорю?

— Верно... — прошелестел старик. — Всё верно, мил человек. Только вот... не готов я. Понимаешь? Не готов. У меня внучка не замужем ещё. И огород...

Алексей вздохнул про себя. Огород. Сколько раз он слышал про эти огороды за семь лет. Картошка, помидоры, огурцы... Люди умирали, беспокоясь о том, кто польет их чёртовы растения. Это было и трогательно, и страшно одновременно — вот так устроена человеческая психика, что за несколько минут до полного прекращения функций мозга она цепляется за такие мелкие, бытовые якорьки.

— Иван Степанович, — мягко, но настойчиво произнес он, — протокол активирован. Данные с вашего «Серафима» уже поступают на центральный узел. Остановить процесс мы не можем. Но мы можем сделать его максимально комфортным. Скажите, вы выбрали пакет услуг?

— Пакет? Какой пакет? — в голосе старика послышалось раздражение, сменившее растерянность. — Мне тут подсунули бумажку внучка... ничего не понял я в ней! Всё цифры, цифры...

— Понимаю, — Алексей быстро пробежался по файлу. — Вижу. За вас был выбран и оплачен базовый пакет «Уверенный». В него входит одноканальная запись слепка, сохранение в государственном облаке сроком на пятьдесят лет и верификация по трём базовым точкам. Пакет не включает в себя предварительное интервью и фильтрацию воспоминаний. Вы хотите внести изменения?

Внеочередное предложение дополнительных услуг входило в его обязанности. План продаж никто не отменял. Это было цинично, но такова система. В девяноста случаях из ста клиенты отказывались. Но оставшиеся десять процентов, в панике и отчаянии, соглашались на премиум-пакеты, и их родственникам потом приходили счета на кругленькие суммы. Алексей ненавидел эту часть работы. Но у него была ипотека и дочь-студентка.

— Не надо мне ничего! — прохрипел старик. — Слушай, парень... ты вот скажи мне... это правда? То, что говорят? Что там... ну, после... ты же в своей конторе должен знать... Там что, как вторая жизнь?

— Это сложный философский вопрос, Иван Степанович, — уклончиво ответил Алексей. Окно мониторинга показывало, что альфа-ритмы мозга клиента начали хаотично замедляться. Времени оставалось мало. Пара минут, не больше. — Цифровой слепок вашей личности, вашей памяти, вашего сознания будет сохранен. Это можно назвать цифровым бессмертием. Но детали того, как именно это будет ощущаться, я вам описать не могу.

— А ты опиши, как сможешь! — потребовал Ковальчук с неожиданной силой. — Ты же там работаешь! Я в Бога не верю. А в вашу машину верю. Так что там?

Алексей на секунду замялся. Что он мог ответить? Что он сам не знает правды? Что вся эта индустрия цифрового посмертия — колосс на глиняных ногах, помноженный на чёрный ящик? Что алгоритмы «Серафима», считывающие нейронные связи и преобразующие их в код, — вещь столь же понятная рядовому оператору, как устройство синхрофазотрона? Он мог бы солгать. Сказать умирающему старику то, что тот хотел бы услышать: да, там сады, там покой, там будет хорошо. Но он почему-то не стал.

— Это архив, Иван Степанович, — тихо сказал Алексей, наклонившись ближе к микрофону, хотя это было и не нужно. — Это бесконечно большой и очень сложный архив, где хранится информация. Информация о вас. О том, что вы любили, что ненавидели, о чём мечтали. Это не рай и не ад в привычном понимании. Это... хранение.

В наушниках повисла тишина. Даже дыхание старика, казалось, на миг прекратилось.

— Хранение, значит, — наконец произнёс Ковальчук, и в его голосе прозвучала необъяснимая, глубокая печаль. — Как на складе...

— Система показывает, что процесс перехода начался, — перебил его Алексей, чувствуя, как внутри поднимается волна тошноты. — Ваш слепок синхронизируется. Девяносто семь процентов... девяносто восемь... Иван Степанович, спасибо за обращение в «Последнюю черту». От имени компании желаю вам вечного покоя.

— Скла-а-а-ад... — протянул старик, и его голос растворился в резком, высокочастотном писке, обозначавшем конец записи и полную остановку сердца.

На мониторе загорелась зелёная иконка. «Слепок успешно сохранён. Идентификатор: 774-ГГГ-912. Носитель: Ковальчук И.С. Статус: Архив». Алексей снял гарнитуру, бросив её на стол. В висках стучало. «Как на складе». Вот, значит, как это выглядит с той стороны. Склад душ. Огромный, безразмерный ангар, заставленный стеллажами с цифровыми урнами. Он потер переносицу, прогоняя наваждение. Нет, это просто эмоции. Усталость. Профессиональное выгорание. Не было никакого склада. Был сложный код, распределенный по тысячам серверов по всему миру. Был искусственный интеллект, обслуживающий эти данные. И были люди, которые, как он, сидели на телефоне.

Он заставил себя выпить глоток остывшего чая из кружки «Лучшему папе». Чай был горький, с привкусом металла от термоса. Он поморщился. Четыре минуты на одного клиента. Если сохранять такой темп, к обеду у него будет выполнена норма. А к вечеру он будет выжат как лимон.

— Линия два, — скомандовал он, надевая гарнитуру обратно.

Следующий час прошел как в тумане. Женщина, попавшая в аварию на МКАДе. Мужчина с циррозом печени, который перед смертью материл своих собутыльников. Молодая девушка, умиравшая от передозировки, чей голос был наполнен не болью, а абсолютным, космическим ужасом и мольбой «не отправлять её в чёрную дыру». Стандартная процедура. Успокоить, верифицировать, записать, сохранить. К одиннадцати часам счетчик показывал уже сорок семь обработанных вызовов. Алексей работал на автомате, как хорошо смазанный механизм. Слова сочувствия вылетали из него сами, без участия души. Душа в это время пряталась где-то глубоко, свернувшись калачиком, чтобы не замерзнуть под ледяным ветром чужих смертей.

В одиннадцать тридцать объявили перерыв. Пятнадцать минут на то, чтобы размяться, сходить в туалет, выпить кофе. Алексей вышел в коридор, где стояли аппараты с напитками. Аппарат, как обычно, зажевал его карту. Пришлось пару раз стукнуть по нему кулаком, чтобы выбить стаканчик с растворимым пойлом. Рядом курила электронную сигарету Верочка из отдела продаж — девица с ярко-розовыми волосами и неизменно бодрым выражением лица.

— У тебя усталый вид, Лёш, — прощебетала она, выпуская облачко пара со вкусом манго. — Тяжёлая смена?

— Обычная, — буркнул он, отхлебывая бурду. — Сегодня деды бухтят.

— Зря ты так, — Верочка надула пузырь из жвачки. — Деды — это хорошо. Они стабильные. Вот у меня вчера был клиент на верификации, молодой парень, двадцать лет. Ничего не понимал, орал, плакал, требовал, чтобы ему вернули жизнь обратно. Чуть аппаратуру мне не обнулил своим эмоциональным всплеском. Пришлось техникам отсылать отчёт о пиковых нагрузках.

Алексей ничего не ответил. Ему не хотелось обсуждать работу. Ему вообще не хотелось разговаривать. Он допил кофе, смял стаканчик и отправил его в урну. До конца перерыва оставалось пять минут. Он решил потратить их на то, чтобы просто постоять у окна.

Окно выходило во внутренний двор бизнес-центра. Серый квадрат асфальта, чахлые кустики в кадках, скамейки, на которых летом сидели клерки. Сейчас, в конце октября, двор был пуст. Моросил мелкий, противный дождь, превращавший всё в монохромную, расплывчатую акварель. В небе, низком и тяжелом, как старое ватное одеяло, не было видно ни единого просвета. Алексей смотрел на этот дождь и думал о том, что и он сам, и его коллеги, и весь этот бизнес-центр — лишь маленькая точка на теле огромного, необъятного города, который и сам был лишь точкой на карте мира. А мир, в свою очередь, превратился в гигантский, хорошо отлаженный механизм по обработке неизбежного.

Мир победившего спиритуализма. Так писали в газетах. Так говорили по телевизору. После того как квантовые физики из Европейского центра ядерных исследований случайно, в ходе эксперимента по обнаружению тёмной материи, зафиксировали «информационный след», оставляемый сознанием в момент клинической смерти, всё изменилось. Они не нашли Бога, как надеялись одни, и не доказали его отсутствие, как жаждали другие. Они нашли нечто третье — возможность зафиксировать и оцифровать уникальную нейроголографическую матрицу, формирующую личность. Технологию назвали «Серафим». Сначала её использовали в научных целях. Потом — для допросов умерших преступников, чьи «слепки» могли дать показания. А потом это стало бизнесом. Самым прибыльным бизнесом в истории человечества. Потому что кому не хочется верить в бессмертие?

Государства быстро смекнули выгоду. Пенсионная система трещала по швам? Отлично, теперь пенсионерам предлагали «пакет цифрового посмертия» в обмен на отказ от пожизненных выплат. Переполнены тюрьмы? Вводилась практика «досрочной цифровой консервации» для особо опасных преступников. Колоссальные архивы информации требовали обслуживания, и миллионы людей, как Алексей, пошли работать в новую отрасль. Она была стабильной. Она была понятной. И она была отвратительной, если задумываться о ней дольше пятнадцати минут.

Алексей старался не задумываться. Семь лет назад, когда у него не осталось ни денег, ни вариантов, эта работа показалась ему спасением. Тогда, после смерти жены, ему нужно было ставить на ноги дочь, платить по счетам и как-то жить дальше. А служба «Последняя черта» обещала стабильный доход и социальный пакет. И он поверил. И вот он здесь. Стоит у окна, считает минуты до конца перерыва и готовится к новой порции голосов с того света.

Прозвенел зуммер. Перерыв окончен. Он вернулся на свое место. В наушниках снова зазвучал успокаивающий голос системы: — Алексей Николаевич, добро пожаловать обратно. Ожидают двадцать три клиента. Напоминаю о вашем плане по продажам на текущий месяц: до выполнения осталось девять премиальных пакетов.

— Пошла ты, — беззвучно, одними губами, прошептал Алексей и принял следующий вызов.

Следующие два часа превратились в месиво. Двойное убийство и самоубийство в спальном районе — пришлось работать сразу с тремя клиентами на одной линии, разнимая их цифровые эхо, которые продолжали выяснять отношения даже на пороге архивации. Скандал, истерика, крики. Алексею пришлось применить протокол принудительного разъединения каналов, что требовало заполнения кучи бумаг. Затем звонок от ребенка. Редкий, выматывающий душу случай. Девочка пяти лет, врожденный порок сердца. Она не понимала, что происходит, звала маму, а мама, судя по всему, была в отключке. Алексей, стиснув зубы, читал стандартный скрипт для детей: «Ты сейчас уснёшь, и тебе приснится самый красивый сон, какой ты только захочешь. Что бы ты хотела увидеть во сне?». Девочка, сквозь слезы, сказала, что хочет увидеть котика, рыжего, как у бабушки. Алексей сделал пометку в протоколе для системы генерации сновидений пакета «Люкс», который для неё почему-то был оплачен, и дождался сигнала завершения. После этого звонка он почувствовал, что всё. Ещё один, и он просто не выдержит.

Он поднял руку, сигнализируя бригадиру смены — полному, лысому мужчине с лицом хронически уставшего хомяка, которого все звали просто Сан Саныч.

— Перерыв на обед пораньше, — сказал Алексей, не спрашивая, а утверждая.

Сан Саныч кивнул, не отрываясь от своего планшета. У них были хорошие отношения. Алексей никогда не прогуливал, не пил на рабочем месте и стабильно выполнял план. Ему разрешались небольшие вольности.

Он взял контейнер с едой и пошел не в общую столовую, где вечно стоял гвалт и пахло разогретой в микроволновке рыбой, а на лестничную клетку. Это было его тайное место. Дверь с табличкой «Пожарный выход. Не курить», несколько пыльных ступенек, ведущих наверх, и широкий подоконник. Здесь было тихо. Только монотонно гудела вытяжка, создавая отличный звуковой фон, похожий на белый шум.

Он сел на подоконник, открыл контейнер. Макароны с котлетой. Всё вчерашнее, приготовленное Лизой перед его сменой. Она старалась, даже положила рядом соленый огурчик, порезанный дольками. Он ел без аппетита, механически пережевывая, глядя в одну точку на облупившейся краске стены. Перед глазами стоял образ той девочки, просившей рыжего котика. Создаст ли система ей этого котика? Или только его имитацию, симулякр, сгенерированный на основе её нейронных связей? И будет ли она, уже не сознанием, а цифровым кодом, обречена вечно гладить этого фантомного кота в виртуальной бабушкиной гостиной? Эта мысль вызвала приступ дурноты.

Он отставил недоеденную еду и вытащил из кармана телефон. Машинально пролистал ленту новостей. Всё одно и то же. «Корпорация Мнемос объявила о запуске нового поколения Серафим-чипов с увеличенной втрое глубиной захвата». «Правительство утвердило законопроект об обязательной посмертной регистрации для граждан старше семидесяти». «Знаменитый философ-спиритуалист Альберт Штольц выпустил новую книгу, в которой утверждает, что цифровая душа способна к саморазвитию». Алексей фыркнул. Саморазвитию. Хорошее слово. Он видел отчеты для служебного пользования, случайно, по халатности одного из техников. И там не было ни слова о саморазвитии. Там были графики, показывающие постепенную, неизбежную деградацию кода. Фрагментацию. И то, что техники между собой называли «цифровой эрозией». Слепок, если его не запускать в активную среду, медленно терял связность. Если же его запускали, начинались ошибки, бесконечные циклы, зацикленность. Но публике об этом не говорили. Публике продавали мечту о бессмертии.

Он вспомнил свою мать. Умерла двадцать лет назад, задолго до всей этой вакханалии с «Серафимами». От обычного, банального рака. Медленно, мучительно, в своей постели, держа его, тогда ещё двадцатилетнего парня, за руку. Никаких цифровых слепков тогда не делали. Она просто ушла. В никуда. В землю. В память. Алексей до сих пор помнил её голос. Мягкий, грудной, чуть глуховатый. Как она пела ему колыбельные. Как называла его «Алёшенькой». От этих воспоминаний внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Эту боль не лечили ни годы, ни работа, ни алкоголь. Она просто притуплялась, затягивалась пленкой, чтобы в моменты затишья прорваться наружу.

Зуммер на браслете напомнил, что обеденное время закончилось. Он вздохнул, собрал контейнер и поплёлся обратно в опенспейс. До конца смены оставалось четыре часа. Всего четыре часа, сказал он себе. Ты справишься.

Но именно этот день, именно эта смена должны были стать точкой невозврата.

Послеобеденная волна была самой тяжелой. Не потому, что клиенты были сложнее, а потому что ресурс оператора был уже на исходе. Алексей работал на чистом автоматизме, не вникая в детали. Голоса сливались в сплошной поток. Старик. Женщина. Мужчина. Подросток. Самоубийца. Жертва катастрофы. Их последние слова, их исповеди, их мольбы — всё это оседало в нём мутным осадком.

Ближе к пяти вечера, когда смена уже катилась к финишу, а в опенспейсе зажгли приглушённый, вечерний свет, имитирующий закат, на линии что-то изменилось. Сначала Алексей не понял, что именно. Просто пропал фоновый шум. Не тот, что в наушниках, а общий гул диспетчерской. Он поднял голову и увидел, что многие операторы перестали говорить. По рядам прокатилась волна напряжения. Люди переглядывались, прижимали наушники плотнее, лица становились озадаченными.

— Что там у вас? — раздался громкий голос Сан Саныча, который вышел из своей стеклянной будки.

— Помехи по всем каналам, — отозвался кто-то из второго ряда. — Как будто наводка. Мощная.

— У меня тоже, — сказал ещё один оператор. — Эфир забит. Словно кто-то вещает на всех частотах разом.

Алексей нахмурился. Он снял гарнитуру, затем снова надел. Тишина. Абсолютная, глубокая, звенящая. Не было привычного шипения, фоновых шорохов, обычных для открытого канала «Серафима». Тишина была такой плотной, что, казалось, надавила на барабанные перепонки. Такого не случалось никогда. Даже если клиент умирал мгновенно, аппарат успевал записать долю секунды фонового шума его сознания. А тут — ни-че-го.

— Центральный узел диагностирует аномалию, — бесстрастно произнесла система в голове. — Внешнее вторжение в сеть. Природа вторжения неизвестна. Всем операторам сохранять готовность. Не отключаться от линий.

Вторжение? В защищённую, как банковское хранилище, сеть «Мнемоса»? Это казалось невозможным. Хакеры, конечно, пытались взломать архив «душ» с самого его основания. Но все попытки пресекались на корню. ИИ безопасности был непогрешим. И вот теперь — прямое вторжение в эфир, в реальном времени.

В наушниках раздался щелчок. Резкий, электрический, больно ударивший по нервам. А затем — голос. Голос, который прозвучал не снаружи, а словно изнутри его собственной головы. Он не проходил через динамики, он рождался прямо в слуховом центре мозга, минуя все фильтры и протоколы.

— Алёшенька...

Алексей замер. Сердце в груди споткнулось и пропустило удар. Кровь бросилась в голову, оставив конечности ледяными. Он узнал бы этот голос из миллиарда. Этот мягкий, грудной тембр, чуть глуховатый. Эту неповторимую интонацию, с которой никто, ни один человек в мире, не произносил его имя. Так могла говорить только она.

Мама.

— Алёшенька, милый мой... ты только не пугайся... у нас очень мало времени...

Её голос дрожал, срывался, словно пробивался сквозь чудовищные помехи, сквозь толщу времени и пространства. Но это был её голос. Ошибки быть не могло. Алексей похолодел. Каждая клеточка его тела кричала о невозможности происходящего. Его мать умерла двадцать лет назад. Задолго до «Серафимов», до чипов, до всей этой системы. Умерла и была похоронена. Её мозг, её нейроны, всё, что могло быть считано, давно превратилось в прах. Её не могло быть в сети. Это было физически, фундаментально невозможно.

— Мама?.. — прошептал он одними губами, боясь спугнуть наваждение. Его пальцы, лежавшие на столе, побелели от напряжения.

— Слушай меня, сынок, — голос стал жёстче, торопливее. В нём звучал неподдельный, животный страх. — Очень внимательно слушай. Ты работаешь там... ты имеешь доступ. Слышишь меня? Ты должен кое-что сделать. Срочно. Пока они не опомнились и не заблокировали этот канал.

— Кто — они? Что происходит, мама?! Как ты... откуда ты?! — Алексей уже не обращал внимания ни на кого вокруг. Весь мир схлопнулся до одной точки, до голоса в его голове.

— Неважно! — почти выкрикнула она, и этот крик был полон такой муки, что у Алексея на глазах выступили слёзы. — Ты должен найти мой идентификатор в системе. Найди его! Он там есть. Они внесли всех. Всех до единого, кто умер в радиусе действия их первых вышек. Они выкачали даже тех, кого не успели записать официально. Меня, бабушку Любу, всех. Ищи!

— Какой идентификатор?! — Алексей в панике смотрел на свой монитор, который по-прежнему показывал лишь сообщение об ошибке сети. — У меня нет доступа к архивам того периода! Они закрыты!