Племя

Григорий Кирьянов

Племя

Глава 1. Пустая постель

Рокс возвращалась с ночной охоты той тропой, которую знала не глазами, а стопами, там, где корень выступал горбом, там, где земля проседала после дождя. И весь путь домой нёс на себе то ровное, сонное довольство, с каким лес провожает охотника, взявшего свою добычу и не взявшего лишнего, два кролика на поясе, лук за плечом и гордость.

Светало неохотно, как светает поздней весной, когда солнце ещё лениво нежится в облаках, и первые птицы пробовали голос вразнобой, ещё не сговорившись между собой, с чего начинать день.

У самой границы посёлка, где частокол из молодых стволов расступался, пропуская тропу внутрь, на низкой ветке всегда висел оберег - три косточки, нанизанные на жильную нить бабкой Тавин ещё до рождения Рокс. По утрам, когда ветер спускался с холмов вместе с рассветом, косточки звенели друг о друга, тонко, сухо, как звенит настоящий, живой дом, в котором кто-то уже встал и готовится встретить день.

В это утро они не звенели.

Рокс остановилась в пяти шагах от частокола, и лес за спиной у неё, кажется, тоже остановился. Во всяком случае, так ей казалось, хотя разум подсказывал - это она перестала слышать, а не лес перестал шуметь. Оберег висел неподвижно, будто ветер обошёл его стороной нарочно, из вежливости, не желая тревожить то, что уже случилось. Она не сразу подошла ближе. Тело, натренированное на то, чтобы сперва слушать, потом решать, держало её на месте. Глаза сами, без спроса, не пробежались по ближнему дому и не нашли то, что искали заранее, ещё до того как она осознала, что ищет.

Полог над лежанкой Тео был распахнут.

Не сдвинут ветром - ветра не было. Не приподнят изнутри, как приподнимают его сонные дети, выбираясь до рассвета по нужде, такой полог падает обратно сам, тяжёлой шкурой мягко ложится на место. Этот был откинут в сторону зацепившись за столб, аккуратно. Тео, маленький мальчишка, не смог бы дотянуться так высоко.

Кто-то откинул этот полог намерено.

Рокс уронила кроликов, разжав пальцы, которые до этой секунды держали их на поясе машинально. И лук оказался у неё в руках раньше, чем она успела подумать. Так было устроено её тело последние двенадцать лет, с того самого дня, когда одна-единственная доля мгновения решила для их с Тео отца - всё. Она не помнила, чтобы её этому учили. Руки сами знали - сначала оружие, потом мысль. Иногда это спасало жизнь. Иногда, как сказал бы Орн, не разжимая губ, - делало из спасения могилу для кого-то другого.

Она была девятнадцать лет от роду, Рокс, из рода, что звался теперь Верхним Ольшаником, лучшая лучница племени, если верить старикам. Хотя сама она не любила это слово, «лучшая», оно ничего не говорило о том, скольких стрел это стоило и скольких промахов. Лук, который она сейчас держала, был не выструганный когда-то на вырост, какие отцы самостоятельно делают для своих детей. Тавин, из тёмного, отполированного временем дерева, который передавали не по возрасту, а по праву, и с прошлой зимы этим правом обладала Рокс.

Земля у порога, там, где утренняя роса ещё держала след, несла на себе тёмное пятно, слишком настоящее, чтобы быть чем-то, кроме крови.

Она опустилась на одно колено и коснулась пятна двумя пальцами. Кровь подсохла с краёв, но в середине ещё держала свою свежесть - часа три, может, четыре. Значит, ещё до того, как небо начало сереть. Значит, пока она вытаскивала стрелы из кроличьих тушек в трёх верстах отсюда, довольная удачной охотой, здесь, у порога её собственного дома, кто-то истекал кровью.

Тео.

Она не произнесла имя вслух, но оно встало у неё внутри так плотно, что на секунду перекрыло дыхание крепче любого удара. Ему было двенадцать. Он спал крепче всех в посёлке, всегда, с самого младенчества. Мать говорила, что Тео унаследовал это от отца, который тоже мог проспать грозу, и не унаследовал от него только одно - осторожность, которая отцу всё равно не помогла в последний день.

- Рокс.

Тихий голос донёсся сзади. Гвэн, соседка через два дома, женщина в летах, вышедшая по ранней надобности и застывшая теперь в середине поселения.

- Не звенит, - сказала Рокс, не оборачиваясь, кивком указывая на оберег, потому что других слов пока не нашла, а эти были правдой, короткой и достаточной.

Гвэн подошла ближе, и по тому, какое выражение значилось на ее лице, Рокс понял, это не только её горе. Значит, не только Тео.

- Кто ещё? - спросила Рокс.

- Сын кузнеца. И... - Гвэн запнулась, и в этой заминке было больше страха, чем в любом крике. - И дочь Ойдена.

Три ребёнка. Не один. Не случайность, не заблудившийся зверь, вошедший через прореху в частоколе, рука чужака, которая знала, куда идти и кого забирать, и ушла так тихо, что даже собаки не залаяли, а собаки в Верхнем Ольшанике лаяли на всё, что пахло не своим.

Рокс поднялась с колена, и лук лёг ей на плечо тем же движением. Где-то за спиной, в глубине племенного поселения, уже начинался тот особый, придушенный гул, с каким просыпается место.

- Ойден где? - спросила она.

- Он мёртв, - сказала Гвэн, и голос её впервые дрогнул по-настоящему.

Ойден не был глуп, и уж точно смог бы защитить себя и семью. Это означает, что чужаки были дальше, чем бьёт лук, либо это тихое спланированное нападение. Рокс на секунду позволила себе представить это расстояние - вытянутую, невидимую линию между домом Ойдена и тем, кто его мог убить.

Она подняла голову к светлеющему небу, взяла в лёгкие воздух до самого дна и сложила руки так, как учил её отец, а отца - учил его собственный отец, и выпустила в утренний воздух долгий, дважды повторённый крик совы.

Это был не охотничий сигнал. Совиный крик, не означал «зверь у реки» или «хищник на тропе» - для этого существовали другие сигналы, воронья дробь, лай лисицы. Двойной совиный крик означал одно, и это знал в посёлке каждый ребёнок, едва научившись говорить. Чужаки.

Крик разнёсся над лагерем, отразился от частокола, зацепился за кроны, ушёл дальше, туда, где начинался настоящий, дремучий лес. Посёлок за спиной Рокс отозвался почти мгновенно, хлопанье пологов, короткие сдавленные голоса, шаги, слишком частые для мирного утра. Кто-то уже бежал к длинному дому, где созывался совет. Кто-то, она услышала это скорее телом, чем ухом, уже вытаскивал из земли воткнутые на ночь копья.

Рокс стояла у порога пустой постели брата, всё ещё перетирая пальцами не до конца стершийся отпечаток крови, и ждала, нечто в глубине груди. Старше любого решения совета, старше даже её собственного горя, требовало тишины ещё на один вдох, прежде чем она позволит себе сдвинуться с места.

И тишина ответила.

Крик совы, повторённый ею дважды, разошёлся над лесом на добрые пять верст, а с другой стороны, почти от самой Мёртвой Черты, где по всем законам детства и взрослой жизни не могло быть ничего живее ветра, пришёл ответный крик.

Не совиный.

Глава 2. Счёт потерь

К полудню посёлок Верхний Ольшаник мог уже назвать все свои потери по именам, и от этого горе не становилось меньше, оно просто переставало быть смутным и обретало лица.

Пятеро. Тео, двенадцати лет, из дома Рокс. Данн, сын кузнеца Хорма, тринадцати лет. Мальчишка, которого Тео считал почти братом, потому что вместе они разоряли одни и те же птичьи гнёзда и получали за это одни и те же подзатыльники. Мила, дочь Ойдена, шестнадцати, та самая, что этой осенью должна была обручиться с сыном пастуха, и обручальный пояс, наполовину сплетённый её матерью, так и остался лежать на лавке. Недоделанный, потому что руки, которые должны были его закончить, теперь тряслись слишком сильно. И Свен, мужчина двадцати с лишним лет, один из тех немногих, кто помнил старую границу настолько хорошо, что мог бы провести по ней в слепую, его исчезновение пугало отдельным, взрослым страхом. Если забрали и того, кто знал лес лучше всех, значит, знание леса не было защитой.

Тело Ойдена принесли к длинному дому, завёрнутое в его собственный плащ, и Рокс, стоя в толпе, смотрела не на лицо, которое было слишком спокойным для человека, умершего от колотой раны в шее. А на застывшие в движении руки.

Воспоминание пришло без спроса, как приходят по-настоящему старые раны, когда тело наконец позволяет себе вспомнить.

Осень в год смерти отца выдалась сухой, звери спускались к реке раньше обычного, и с ними спускалось то, что звери тянут за собой. Крупная рысь, отбившаяся от привычных троп, обезумевшая от голода настолько, что перестала бояться человеческого запаха. Она вышла к воде в тот самый час, когда сосед Бенн, набирая воду с маленькой дочерью на руках, не успел даже вскрикнуть.

Отец стоял в шагах пятидесяти. Лук у него в руках был уже натянут, Рокс помнила это совершенно ясно, потому что стояла рядом и смотрела снизу вверх. Так смотрят дети на отцов в минуты, когда весь мир вдруг сужается до одной фигуры, и стрела была готова сорваться с тетивы в то самое мгновение, когда рысь оттолкнулась от земли.

Он не выстрелил сразу.

Полудыхание - вот сколько это заняло, не больше. Тот крошечный, невозможный для описания промежуток времени, за который разум успевает спросить себя «точно ли туда, точно ли так», прежде чем тело, наконец, разрешает себе действовать. Для большинства решений в жизни это полудыхание не значит ничего. В то утро оно значило всё.

Стрела ушла и достигла цели, рысь упала замертво в двух шагах от Бенна и его дочери, спасённых, невредимых. Но не раньше, чем когти второго животного в броске задели самого отца, и вторая стрела сделала свое дело мгновенно.

Рана была неглубокой. Такая рана, по всем меркам, не должна была убить взрослого, здорового мужчину.

Она убила его за девять дней - медленно, через жар и обезвоживание. Бешенство, единственное в Верхнем Ольшанике, что не могли вылечить, и всё это время семилетняя Рокс сидела у его постели и слушала, как он повторяет, снова и снова, в бреду и в редких минутах ясности одно и то же. Не о боли или смерти, а о том мгновении, которое он мог не терять.

« - Дурак, - говорил он, и в голосе не было жалости к себе, только строгая, почти профессиональная досада мастера, допустившего ошибку в ремесле, которым владел всю жизнь. - В следующий раз сперва стрела, потом вопрос».

Рокс не была уверена, что отец говорил это ей, вернее было бы сказать, что он говорил это будущему, в котором его дочь однажды окажется в подобном мгновении сама. Она запомнила эти слова так, словно заповедь, а не совет, и с того самого дня её руки разучились ждать вопроса дольше, чем требовалось на вдох.

Тео родился в ту же зиму, через два месяца после похорон, и потому никогда не видел отца, разве что на словах матери и на словах Рокс, которая одна во всём доме несла память о нём, как несут не самую тяжёлую, но самую не удобную поклажу, боясь расплескать.

- Он бы уже решил, что делать, - сказала Рокс вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, стоя у тела Ойдена и глядя на его сжатые, слишком поздно поднятые руки.

- Кто? - спросила Гвэн, стоявшая рядом всё это время молча.

- Мой отец.

Гвэн ничего не ответила, только коснулась плеча Рокс – коротко и без слов. Лишние разговоры сегодня были не уместны.

К длинному дому подошёл Орн, не торопясь, хотя и он, судя по бледности и по тому, как крепко была сжата его челюсть, не спал этой ночью, и вместе с ним двое следопытов. Первые заметившие не ладное на рассвете и двинувшиеся по следу, ведущему от частокола. Один из них, молодой Хайд, тяжело дышал, будто бежал всю обратную дорогу.

- Куда ведёт след? - спросила Рокс, прежде чем кто-либо успел спросить это за неё.

Орн посмотрел на неё долгим взглядом, тем самым взглядом, каким смотрят люди, вынужденные произнести вслух то, что предпочли бы никогда не произносить. На мгновение показалось, что он ответит уклончиво, как отвечал бы любой осторожный старейшина встревоженному, не готовому услышать правду племени.

- След ведёт к Мертвой Черте, - сказал Орн, и по толпе вокруг длинного дома прошла тишина, более глубокая, чем любая тишина, слышанная Рокс за это утро. Название это в Верхнем Ольшанике не произносили вслух уже несколько лет, из суеверия сто