После развода. Его клиника под моей проверкой

В 10:40 в кабинет входит Вадим с руководителем ИТ-службы. Его присутствие указано в повестке: обсуждение объема выгрузки.

— Я получил запрос на полные журналы за полгода, — говорит Вадим. — Кирилл оценил подготовку в сорок рабочих часов. Это парализует текущие задачи отдела.

— Мы не просили полную выгрузку всех действий, — отвечает Алла. — Нужны журналы по выборке, системе обращений и версиям аналитического отчета.

Руководитель ИТ передает расчет. Подготовка выборочных журналов занимает двенадцать часов, проверка целостности и заверение — еще восемь. Полная выгрузка действительно потребовала бы около сорока.

— Тогда ограничьте период двумя месяцами, — предлагает Вадим. — Жалобы относятся к августу.

— Проверяемый период — шесть месяцев, — говорю я. — Изменение аналитического правила могло произойти раньше.

— Вы раньше работали в этой системе и знаете, насколько тяжелы старые журналы.

— Я работала с другой версией три года назад. Это не основание оценивать нынешнюю нагрузку.

Алла ставит расчет рядом с запросом.

— Делаем поэтапно. Сегодня клиника сохраняет полный относящийся к заданию массив без удаления по обычному сроку. К понедельнику передает заверенные журналы по сорока случаям и все версии аналитического фильтра за шесть месяцев. Остальные данные готовит по дополнительным идентификаторам после первичного анализа.

— На каком основании вы требуете запретить плановую очистку? — спрашивает юрист.

— На основании договора и уже зарегистрированного расхождения. Мы просим сохранить относящиеся к проверке сведения. Работу системы это не затрагивает. Формулировку согласуем с вами сейчас.

Вадим смотрит на меня.

— Это твое решение?

— Решение руководителя комиссии, — отвечает Алла прежде, чем я успеваю. — Марина Сергеевна подготовила медицинское обоснование.

Он переводит взгляд на нее.

— Я хочу, чтобы в протоколе было указано возражение клиники по объему и стоимости.

— Будет указано.

За двадцать минут юристы согласуют текст. Клиника сохраняет данные и готовит первую часть по этапам. Вадим подписывает уведомление как генеральный директор. Ни одного эффектного запрета, ни одной попытки вынести сервер. Только дополнительная работа, которую стороны смогут потом включить в спор о стоимости аудита.

Когда Вадим уходит, Кирилл возвращается к восьми нетипичным действиям в картах. Два дополнения сделал врач после получения результатов из городской больницы. В трех случаях сотрудники исправляли ошибочно выбранный код услуги, сохраняя прежнюю версию. Еще три изменения внесены после запроса страховщика: врач дописал в выписку сведения, которые уже были в дневнике наблюдения.

— Это допустимо? — спрашивает Сергей.

— Дополнение с датой и автором допустимо, если оно уточняет документ и не выдается за запись, сделанную раньше, — отвечаю я. — Но нужно проверить локальный порядок и содержание. Сам факт позднего действия нарушения не доказывает.

— А зачем дополняли именно после запроса?

— Это вопрос к авторам записей. Пока причина указана как «уточнение по обращению плательщика».

Мы берем два случая для интервью врачей. Остальные оставляем в технической сверке. Версия о массовом переписывании карт не подтверждается. Я записываю это в промежуточный лист, хотя формулировка ослабляет самый понятный для любого читателя вывод.

В полдень Илья приносит расписание клинических разборов. Он в белом халате поверх формы; на нагрудном кармане две ручки и сложенный лист дежурств.

— Здесь заседания за шесть месяцев, — говорит он. — Отмечены случаи из вашей выборки. Отдельно приложил протокол от четырнадцатого июня. Там обсуждались внешние госпитализации.

— Вчера вы сказали, что комитет работает в пределах переданных сведений.

— Так и есть. В июне Светлана Шатова показала нам три обращения, которые нашла вручную. Я спросил, можно ли получать их регулярно. В протоколе есть ответ.

Он мог передать только расписание. Дополнительный протокол расширяет вопрос и касается его собственной подписи.

— Почему вы не запросили исполнение решения?

— Сначала прочитайте. Потом спрашивайте.

— Я спрашиваю сейчас.

Илья снимает халат и вешает его на спинку свободного стула. Садится напротив, не открывая папку за меня.

— Екатерина поручила службе качества совместно с аналитиками подготовить постоянный обмен. Срок — месяц. На следующем заседании в повестке вопроса не было. Я решил, что его перенесли в административный блок.

— Уточнили у Екатерины?

— Нет.

— У Светланы?

— Тоже нет.

— Почему?

— Потому что у меня было семь клинических разборов, новое расписание дежурств и две вакансии в отделении. Это объясняет, куда ушло мое внимание. Не оправдывает.

Я открываю протокол. Вопрос Ильи записан дословно: «Как комитет проверяет полноту перечня, если сведения о внешней помощи поступают отдельно?» Ниже решение Екатерины, срок и ответственные подразделения. Подписи шести участников, включая Илью.

— Вы не возражаете против включения протокола в материалы?

— Он входит в запрошенный период и предмет. На каком основании я должен возражать?

— На том же, на котором вчера вы возражали против моей формулировки.

— Вчера у вас не было факта. Сегодня он лежит перед вами.

Мне приходится признать разницу.

— Справедливо.

Илья смотрит на экран, где открыт журнал обращений.

— По Ольге Седовой что-то нашли?

— Жалобу классифицировали как сервисную. Медицинский маршрут автоматически не создался. Мы проверяем форму и инструкцию.

— Ее документы мне уже доступны по согласию?

— После регистрации в клинике. Алла направила уведомление утром.

— Тогда поставлю клиническую сверку на понедельник. Сегодня у меня смена до восьми.

— Кто будет вторым врачом?

— Травматолог из отделения, который не участвовал в операции. Если нужен полностью внешний эксперт, запросите отдельно.

— Для первичного разбора достаточно внутреннего с раскрытием связи. Итог пройдет второе чтение.

Он записывает номер согласия и уходит. Я замечаю, что он забыл халат, только когда дверь закрывается. Через минуту Илья возвращается, забирает его и говорит:

— Это не улика.

— Пока нет.

Его короткая улыбка исчезает раньше, чем я успеваю решить, был ли это первый обмен шутками или обычная вежливость.

После обеда мы переходим к аналитическому модулю. Кирилл показывает список версий. За полгода их четыре. Первая действовала до двадцатого мая. Вторая исправляла расчет сроков. Третья, созданная третьего июня, меняла источник данных для показателя повторных обращений. Четвертая исправляла отображение отделений.

— Что значит «меняла источник»? — спрашиваю я.

— В первой версии отчет брал связанные события из реестра клинических случаев и системы обращений. В третьей остался только реестр клинических случаев.

— Жалобы перестали попадать в показатель?

— Автоматически — да. Они могли попасть, если сотрудник вручную создавал клинический случай.

— Кто утвердил третью версию?

Кирилл открывает карточку изменения. Там нет фамилии разработчика подрядчика, только номер заявки клиники и подразделение-заказчик.

Операционный блок. Заявка ОП-441.

— Техническое задание приложено? — спрашивает Алла.

— К карточке — нет. Должно быть в архиве договоров с подрядчиком.

— Запрашивайте официально.

Юрист клиники отмечает срок — три рабочих дня.

Я смотрю на дату третьего июня, затем на протокол комитета от четырнадцатого. Через одиннадцать дней после изменения фильтра Светлана вручную находит три внешних обращения. Илья задает вопрос о полноте. Екатерина поручает наладить обмен. Через месяц решение исчезает из повестки, а отчет продолжает строиться по урезанному источнику.

Это уже последовательность. Мотива в ней пока нет.

В карточке заявки указан согласующий руководитель подразделения: Павел Олегович Руднев.

Я заношу номер в рабочую таблицу и ставлю рядом единственный вопрос, на который нам нужен ответ до любого вывода:

«Какую задачу должна была решить версия 3?»

ГЛАВА 5. Ошибка аудитора

В понедельник на моем месте лежит конверт с логами телефонии и пометкой «Получено в 08:47». Алла уже сверила опись. Я подписываю прием, открываю защищенную сессию и снова читаю карту пациента, по которой три дня назад написала слово «вероятно» раньше, чем получила факты.

Два звонка после неявки подтверждены. Сообщение в личный кабинет не отправлено. В городской больнице пациент сказал, что отек усиливался в течение суток перед обращением, то есть после пропущенного контрольного осмотра. Время появления первых признаков не установлено.

Этого достаточно для нарушения порядка связи. Для вывода о причине осложнения — нет.

В десять начинается клинический разбор. В переговорной Алла, Екатерина, Илья, врач из отделения, который не участвовал в операции, и внешний консультант МедКонтура, подключенный по видео. Вадим просил присутствовать как директор. Алла согласилась при условии, что он не вмешивается в клиническую оценку.

Он сидит у края стола и листает повестку.

Илья начинает с последовательности событий. Данные до выписки, назначенный контроль, неявка, два звонка, пропущенное сообщение, обращение в другую клинику. Ни одного вывода до последней строки.

— Вопрос комиссии сформулирован так, — говорит он. — Есть ли основания связывать позднее выявление гематомы с недостаточным послеоперационным наблюдением в Северной линии?

Травматолог клиники отвечает первым. По доступным записям на момент выписки состояние пациента позволяло продолжить наблюдение амбулаторно. Контроль был назначен в предусмотренный срок. Признаки, потребовавшие дополнительного вмешательства, могли развиться позже.

Внешний консультант задает четыре вопроса: что было в памятке, как пациент подтвердил получение, были ли основания для более раннего осмотра, когда появились жалобы. На последний ответа нет.

— Тогда причинную связь между пропущенным сообщением и осложнением установить нельзя, — подводит он итог. — Процесс связи выполнен не полностью. Клиническое решение о выписке и сроке контроля по представленным материалам обосновано.

Алла просит меня сформулировать позицию аудита.

Я открываю журнал версий. Там сохранена первая запись: «Вероятно позднее выявление из-за отсутствия контрольного контакта». Рядом мое изменение от двадцать четвертого сентября, где слово уже снято.

— Первоначальная формулировка была преждевременной, — говорю я. — Я связала неблагоприятный исход с отсутствием контакта до получения логов и точной последовательности жалоб. Клиническое нарушение не подтверждено. Отдельно остается несоблюдение локального порядка после неявки: два звонка сделаны, сообщение в личный кабинет не отправлено. Этот факт относится к организации наблюдения и требует меры по процессу, но не может быть указан как причина гематомы.

Секретарь заносит текст в протокол. Я проверяю его на экране и подтверждаю.

Вадим поднимает руку, хотя заседание не предполагает голосования.

— Я хочу, чтобы в итоговый отчет вошло, что эксперт комиссии начал с обвинения клиники, которое не подтвердилось.

— Обвинения в рабочей заметке нет, — отвечает Алла. — Есть гипотеза с неверной степенью уверенности, сохраненная в журнале и исправленная до итогового вывода.

— Слово «вероятно» имеет вполне определенный смысл. Особенно когда его пишет моя бывшая жена.

— Укажите возражение письменно, — говорю я. — Мы приложим журнал версий и материалы разбора.

— То есть вы признаете предвзятость?

— Я признаю конкретную ошибку формулировки. Причину ошибки оценит руководитель комиссии.

Вадим смотрит на Аллу.

— Вам этого достаточно?

До ее ответа Илья закрывает папку.

— Мы только что сделали то, ради чего существует разбор. Проверили гипотезу, отделили медицинское решение от сбоя процесса и исправили вывод. Если считать любое исправление доказательством предвзятости, комитету придется запретить врачам менять мнение после новых данных.

— Илья Андреевич, я не просил вас оценивать независимость комиссии.

— А я не оцениваю. Я отвечаю за клиническую часть и подтверждаю, что окончательная формулировка соответствует материалам.

Он не смотрит на меня. В его словах нет личной поддержки, которую можно было бы использовать против нас. Только граница собственной роли.