Аккорды нашей тишины

Оксана Абрамкина

Аккорды нашей тишины

ПРОЛОГ

Звук рвущегося металла не похож ни на что другое. Он не просто громкий — он осязаемый, он проникает под кожу, оседает на зубах привкусом ржавчины и дешевого бензина.

Яне казалось, что этот звук будет преследовать ее вечно.

В ту ночь, три года назад, трасса М-4 была похожа на застывшую черную реку. Снег только начинал падать — редкие, ленивые хлопья, которые мгновенно таяли на лобовом стекле старенькой «Тойоты». В салоне пахло мандаринами и нагретой печкой. На заднем сиденье, зажатый между чемоданами, лежал футляр с виолончелью Яны.

— Если мы опоздаем на прослушивание, я сам сыграю твою партию на скрипке, — смеялся Артур. Его пальцы, длинные, тонкие пальцы музыканта, легко постукивали по рулевому колесу в такт какой-то джазовой мелодии, звучавшей из хрипящих динамиков. — Представь лицо профессора, Яська. Скрипка вместо виолончели. Это же авангард!

— Ты не сможешь сыграть басовую линию, Арчи, — улыбалась Яна, глядя на его профиль.

Артур был старше на пять лет. Он был ее защитником, ее кумиром, ее лучшим другом. Это именно он привил Яне любовь к музыке. Сначала она выучилась игре на виолончели, а следом – на пианино. Он уже получил права, успевал учиться в колледже и подрабатывать, чтобы покрывать расходы на свою поддержанную машину.

Когда он улыбался, у него на левой щеке появлялась ямочка — точно такая же, как у их матери.

— Я всё могу, — легкомысленно отозвался он. — Главное — верить в…

Он не успел договорить.

Световые вспышки встречной машины ослепили мгновенно. Черный лед, коварный и невидимый, лишил колеса сцепления с дорогой. Машину повело. Яна помнила, как мир перевернулся — медленно, словно в замедленной съемке. Небо и земля поменялись местами. Рука Артура, рванувшаяся к ней, чтобы закрыть, защитить…

А потом наступила тишина. Абсолютная, звенящая, мертвая тишина, в которой не было больше ни музыки, ни смеха Артура. Только запах гари и медленно остывающий металл.

Когда Яну вытащили из груды обломков, она кричала. Кричала безудержно, не видя никого вокруг. Она смотрела на разбитый гриф своей виолончели, валявшийся на грязном снегу, и на руку брата, которая больше никогда не сожмет смычок.

И в этот же день Яна замолчала. Физически ее связки были целы, но голос просто ушел, запертый где-то глубоко внутри, под тяжелой плитой вины выжившего.

ГЛАВА 1

Сентябрь в этом городе всегда пах сыростью и палой листвой.

Яна стояла перед зеркалом в прихожей их новой съемной квартиры и пыталась застегнуть воротник темно-синей школьной формы. Пальцы слегка дрожали. Форма была новой, жесткой, пахнущей фабричным красителем. Она сидела на Яне немного мешковато — за последние полгода девочка сильно похудела, и теперь ключицы резко выделялись под тонкой тканью блузки.

— Яся, ты готова? — из кухни вышла мама.

Ирина Соколовская выглядела так, словно сама не спала несколько недель. Темные круги под глазами, бледная кожа, волосы, наспех собранные в пучок. После смерти Артура мама словно уменьшилась в размерах, усохла от горя. Она больше не носила яркие вещи, предпочитая серые и черные тона, и смотрела на Яну с такой отчаянной, удушающей любовью, что Яне порой становилось трудно дышать.

— Пожалуйста, возьми ингалятор. И телефон. Держи его на беззвучном, но на виду. Если что-то случится… если тебе станет плохо, сразу пиши мне. Я отпрошусь с работы.

Яна быстро закивала, натянула на лицо мягкую, успокаивающую улыбку и коснулась пальцами плеча матери. «Все хорошо, мам. Я справлюсь», — попыталась она передать взглядом.

В кармане рюкзака лежал небольшой блокнот на пружине и черная гелевая ручка — ее новый «голос». Без них она не выходила из дома.

Новая школа — лицей №12 — считалась элитным заведением. Сюда принимали либо за очень большие деньги, либо за особые заслуги. Яну взяли благодаря связам ее отца, который до недавнего времени вообще особо не принимал никакого участия в их с мамой жизни.

«Ей нужна смена обстановки, — убеждала она отца. — В старой школе каждый угол напоминает об Артуре. Пусть начнет заново».

Начать заново. Легко сказать.

Когда Яна подошла к массивным дубовым дверям лицея, у нее перехватило дыхание. Двор был заполнен дорогими машинами, из которых выходили холеные, уверенные в себе подростки. Они смеялись, обнимались после летних каникул, обсуждали поездки в Европу и новые гаджеты. Яна почувствовала себя чужой, серой мышью, случайно забредшей на чужой праздник жизни.

Она опустила голову, пряча лицо за прядями темно-каштановых волос, и быстро пошла к входу.

Кабинет директора встретил ее запахом дорогого табака и кожаной мебели. Директор, грузный мужчина с фальшивой улыбкой, бегло просмотрел ее документы.

— Так, Ясмина Соколовская. Перевод из 19-й школы. Оценки отличные. Но… — он сделал паузу, глядя на нее поверх очков. — В личной карте указана временная потеря речи на почве психологической травмы. Ты ведь понимаешь, девочка, что у нас повышенная нагрузка? Устные ответы, презентации…

Яна быстро достала блокнот и написала аккуратным, ровным почерком: «Я могу писать письменные работы любого объема. Я все слышу и понимаю. Письменная коммуникация не вызовет проблем».

Директор вздохнул, поджал губы, но спорить не стал — звонок сверху имел больший вес, чем его личные сомнения.

— Хорошо. Твой класс — 11-Б. Староста класса, Алина, сейчас проводит тебя. Она покажет школу.

Через минуту в кабинет вошла девушка. Она была похожа на модель со страниц подросткового журнала: идеально уложенные светлые волосы, безупречный макияж, укороченный жакет, подчеркивающий тонкую талию, и дорогая сумка, небрежно висящая на локте.

— Здравствуйте, Валерий Петрович, — пропела она сладким голосом. — Я могу забрать новенькую?

— Да, Алина, будь добра. Помоги Ясмине освоиться. У нее… есть некоторые особенности здоровья, будьте деликатны.

Когда дверь кабинета закрылась, дружелюбная маска Алины мгновенно испарилась. Она смерила Яну оценивающим, холодным взглядом с ног до головы, задержавшись на ее недорогих ботинках и простом рюкзаке.

— Особенности, значит? — хмыкнула Алина, ускоряя шаг по коридору. — Ладно, мне все равно. Главное — не путайся под ногами. Наш класс — это не благотворительный фонд. У нас тут своя иерархия, поняла?

Яна молча кивнула. Ей было не привыкать к человеческой холодности.

Они поднялись на третий этаж. Возле кабинета литературы стояла группа парней. Они громко смеялись, толкая друг друга. В центре этой группы выделялся один.

Яна невольно замедлила шаг.

Он был высоким, широкоплечим, в расстегнутом черном пиджаке поверх серой футболки. Его темно-русые волосы были небрежно взъерошены, а на бледном лице выделялись резкие, словно высеченные из камня скулы. Но самым примечательным были его глаза — холодные, серо-стальные, в которых читалось абсолютное, безграничное равнодушие ко всему миру. И легкая, едва заметная презрительная усмешка на губах.

— Дан! — Алина мгновенно изменилась в лице, натянув свою самую очаровательную улыбку, и направилась к нему. — Привет. Ты почему не отвечал на мои сообщения вчера?

Парень даже не повернул головы в ее сторону. Он лениво затянулся электронной сигаретой, проигнорировав замечание проходившей мимо учительницы — та лишь ускорила ход, сделав вид, что ничего не заметила.

— Был занят, — коротко бросил он. Голос у него был низкий, с легкой хрипотцой.

— Ну конечно, как обычно, — надула губы Алина, но тут же поспешила перевести тему. — Смотри, у нас тут пополнение. Новенькая в классе.

Дан медленно перевел взгляд на Яну.

Этот взгляд физически ощущался как ледяной душ. Он осматривал её не так, как Алина — без интереса к брендам одежды. Он смотрел глубже, словно препарировал её взглядом, выискивая слабые места. Яна почувствовала, как внутри всё сжалось от странного, инстинктивного страха. Этот парень был опасен. От него веяло темной, разрушительной силой.

— И как её зовут? — спросил один из парней из компании Дана, плотный брюнет с наглой улыбкой. — Эй, новенькая, у тебя имя есть? Или ты язык проглотила?

Яна открыла рот, по привычке пытаясь произнести хоть звук, но горло сковал привычный спазм. Вырвался лишь тихий, едва слышный сип.

Компания парней дружно загоготала.

— Ого! Она реально немая? — воскликнул парень по имени Кирилл. — Дан, глянь, к нам прислали бракованную!

Алина тонко хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

Яна почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, а щеки начинают гореть от унижения. Она крепче сжала лямку рюкзака и потянулась к карману за блокнотом, но в этот момент Дан сделал шаг вперед.

Он подошел к ней вплотную. От него пахло дорогим парфюмом с нотками кожи, табачным дымом и чем-то холодным, как осенний дождь. Он был намного выше, и Яне пришлось поднять голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

Дан посмотрел на её дрожащие губы, затем на испуганные, но упрямые темные глаза. В его лице не было жалости. Только холодное любопытство хищника, заметившего легкую добычу.

— Немая, значит? — тихо произнес он, наклоняясь к ее уху так, что его дыхание опалило ей кожу. — Отлично. Терпеть не могу, когда девчонки слишком много болтают.

Он выпрямился, скользнул по ней равнодушным взглядом и прошел мимо, задев ее плечом. Сильно, так, что Яна едва удержала равновесие.

— Эй, Дан, подожди! — крикнул Кирилл, бросаясь за ним. Алина, бросив на Яну победный взгляд, тоже поспешила следом.

Яна осталась стоять посреди коридора. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее. Она прижала ладонь к груди, пытаясь выровнять дыхание.

«Добро пожаловать в ад, Яна», — подумала она, медленно доставая из кармана блокнот. Пальцы все еще дрожали, но внутри, сквозь страх, медленно поднималась глухая, упрямая злость.

Она выжила в той аварии. Она выдержит и это.

ГЛАВА 2

Кабинет литературы в лицее больше походил на зал заседаний какого-нибудь закрытого клуба: дубовые панели на стенах, портреты классиков в тяжелых рамах и панорамные окна, выходящие во внутренний двор с вековыми кленами.

Яна вошла в класс последней, стараясь быть максимально незаметной. Но в таком месте, как 11-Б, «незаметность» была роскошью. Шепотки поползли по рядам сразу же, как только ее нога переступила порог. Девочки у окна оценивающе переглядывались, парни на задних партах отпускали негромкие шуточки.

— Садись на любое свободное место, Соколовская, — не отрываясь от журнала, произнесла учительница литературы, Галина Васильевна — сухая женщина с идеальным пучком седых волос.

Яна огляделась. Единственное свободное место было на предпоследней парте среднего ряда. Прямо за ней сидел Дан.

Он сидел, развалясь на стуле, закинув одну ногу на колено. В его руках был дорогой металлический карандаш, который он лениво крутил между пальцами. Рядом с ним сидел Кирилл, который тут же ухмыльнулся, заметив, куда направляется Яна.

— О, Дан, смотри, твоя любимица идет, — громким шепотом произнес Кирилл. — Сейчас будет сеанс телепатии.

Яна стиснула зубы. Она прошла к парте, аккуратно отодвинула стул и села, стараясь держать спину ровно. Каждое движение давалось ей с трудом — она физически чувствовала взгляд Дана, направленный в ее затылок. Это было похоже на статическое электричество, от которого волоски на шее вставали дыбом.

— Итак, одиннадцатый класс, — Галина Васильевна поднялась, поправляя очки. — Начнем год с повторения. Достоевский. «Преступление и наказание». Тема искупления и душевного надлома. Кто хочет напомнить нам, в чем заключалась главная трагедия Раскольникова?

В классе повисла ленивая тишина. Никто не горел желанием отвечать в первый день.

— Ну же. Смелее. Алина? — учительница посмотрела на старосту.

Алина, сидевшая на первой парте, изящно поправила волосы.

— Раскольников совершил ошибку, потому что возомнил себя выше закона, Галина Васильевна. Он думал, что тварь дрожащая, а оказался… то есть, наоборот. В общем, его замучила совесть.

— Поверхностно, Алина, — вздохнула учительница. — Раскольников страдал не просто от страха наказания. Это был глубокий экзистенциальный кризис. Дан? Что скажешь ты?

Яна услышала, как сзади скрипнул стул. Дан слегка подался вперед.

— Его трагедия в том, что он попытался быть сильным, но оказался слишком слабым для собственной идеи, — раздался его низкий, равнодушный голос прямо над ухом Яны. — Если ты берешь на себя право решать, кому жить, а кому умереть, ты должен идти до конца. Без соплей и раскаяния. А Раскольников сломался. Стал жалок.

В классе стало очень тихо. Яна невольно затаила дыхание. В словах Дана звучала не просто школьная аналитика — в них чувствовалась пугающая личная философия.

— Смелое заявление, Чернов, — нахмурилась Галина Васильевна. — Но Достоевский как раз показывает, что без раскаяния невозможна жизнь. Душа гибнет.

— Душа гибнет, когда человек позволяет другим решать за себя, — отрезал Дан. Послышался сухой стук — он бросил карандаш на парту. — Сильные устанавливают правила. Слабые подчиняются или ломаются. Это естественный отбор, а не трагедия.

Яна не выдержала. Она резко развернулась на стуле и посмотрела Дану прямо в глаза. В её взгляде горело возмущение. Как он может говорить такое? О силе, о праве решать, кому жить? Он, мальчишка, который, скорее всего, никогда не терял никого по-настоящему, не знает, каково это — когда чья-то жизнь обрывается за секунду, оставляя тебя собирать осколки.

Дан приподнял одну бровь, глядя на её безмолвный бунт. На его губах снова появилась та самая ленивая, издевательская усмешка.

— Что, Соколовская? Хочешь поспорить? — тихо спросил он, глядя на нее в упор. — Давай. Я внимательно слушаю.

Класс замер. Все взгляды сфокусировались на них. Алина обернулась с первой парты, прищурив глаза. Кирилл тихонько прыснул.

Яна почувствовала, как краска заливает её лицо. Горло мгновенно сжалось, словно его перетянули железным обручем. Она хотела сказать ему, что сила — это не жестокость, что раскаяние — это единственное, что делает человека человеком. Но из её груди вырвался лишь сухой, прерывистый выдох.

— Соколовская, Чернов, прекратите разговоры, — строго оборвала их Галина Васильевна. — Ясмина, если у тебя есть мнение, ты можешь выразить его в письменном эссе к следующему уроку.

Яна медленно повернулась обратно к доске. Сердце бешено колотилось. Она открыла блокнот и с такой силой сжала ручку, что пальцы побелели.

«Он чудовище», — размашисто написала она на чистом листе. А затем яростно зачеркнула эти слова, пока никто не увидел.

После уроков Яна мечтала только об одном — поскорее уйти домой. Шум школы, косые взгляды и постоянное напряжение выжали её до капли. Она шла по аллее школьного двора, когда её телефон завибрировал в кармане.

Это было сообщение от мамы: «Яська, я задержусь на работе до восьми. Суп в холодильнике, погрей обязательно. Не выходи поздно на улицу, обещаешь?»

Яна вздохнула и быстро напечатала в ответ: «Обещаю, мам. Всё хорошо».

Она убрала телефон и подняла глаза. Прямо перед ней, перегораживая тропинку, стояли Алина и две её подруги.

— Ну что, Соколовская, как тебе первый день? — приторно-сладким голосом спросила Алина, делая шаг навстречу. — Не слишком утомительно для твоих… нежных нервов?

Яна попыталась обойти их по траве, но одна из подруг Алины, высокая спортивная брюнетка, преградила ей путь.

— Погоди, мы еще не договорили, — ухмыльнулась брюнетка. — Алина с тобой вежливо общается, а ты даже не соизволишь ответить. Ах, да, я забыла. Ты же у нас… особенная.

— Послушай, Яна, — Алина подошла ближе, её голос стал тихим и ядовитым. — Я не знаю, за какие заслуги тебя сюда взяли. Но запомни одну вещь: держись подальше от Дана Чернова. Он не для таких, как ты. Ты для него — пустое место, забавная игрушка на пару дней, не больше. Не строй иллюзий.

Яна смотрела на Алину, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Ей не нужен был Дан. Ей вообще никто из них не был нужен. Она достала из кармана блокнот, быстро написала несколько слов и сунула его прямо под нос Алине.

«Мне нет дела до твоего Дана. Оставь меня в покое».

Алина прочитала, её глаза гневно сузились. Она резко вырвала блокнот из рук Яны.

— Ты думаешь, ты самая умная, да? Писательница недоделанная! — Алина замахнулась, собираясь выбросить блокнот в кусты.

— Отдай ей блокнот, Алина.

Этот голос заставил всех троих вздрогнуть.

Из-за раскидистого клена медленно вышел Дан. Он держал руки в карманах брюк, на плече небрежно висел рюкзак. Его взгляд был ленивым, но в нем сквозила такая холодная угроза, что Алина мгновенно опустила руку.

— Дан… мы просто общались, — заискивающе произнесла она, пытаясь улыбнуться.

— Я сказал: отдай ей блокнот, — повторил Дан, не повышая голоса. Но от этого тона у Яны по спине пробежали мурашки. — И проваливай. Вместе со своими шестерками.

Алина вспыхнула, её лицо пошло красными пятнами от унижения. Она швырнула блокнот на землю, прямо в грязную лужу у ног Яны.

— Пойдемте, девочки, — процедила она и быстро пошла к выходу из школьного двора. Подруги поспешили за ней.

Яна проводила их взглядом, а затем медленно опустилась на корточки. Блокнот лежал в воде, его страницы быстро пропитывались грязной жижей. Её единственный способ общаться, её защита… всё было испорчено. На глаза навернулись слезы, которые она так долго сдерживала.

Рядом послышались шаги. Дан остановился в шаге от нее.

Яна резко подняла голову, готовая увидеть на его лице очередную издевку. Но Дан смотрел на нее без улыбки. Он присел на корточки напротив, протянул руку и поднял мокрый блокнот из лужи. На мгновение его пальцы, испачканные в дорожной пыли, коснулись её пальцев. Они были горячими, как огонь.

Он протянул ей испорченную вещь.

— Не реви, — тихо сказал он. — Они этого не стоят.

Яна выхватила блокнот, прижала его к груди и, поднявшись, бросилась бежать прочь, не оглядываясь. Ей показалось, или в его стальных глазах на секунду промелькнуло что-то похожее на понимание? Нет, этого не могло быть. Он — чудовище, как и все здесь. И она сделает всё, чтобы никогда больше не приближаться к нему.

***

Дождь превратил школьный двор в серое месиво. Яна стояла под козырьком бокового выхода из лицея, кутаясь в старое, явно недорогое пальто. Она ждала, пока поток машин на парковке иссякнет. Ей не хотелось лишний раз попадаться на глаза одноклассникам, которых у входа забирали личные водители на огромных черных внедорожниках.

Дан вышел через ту же дверь. Он накинул капюшон худи, собираясь бежать к остановке автобуса (он принципиально не вызывал семейного водителя, чтобы лишний раз не пересекаться с людьми отца). Заметив Яну, он притормозил.

Она стояла, прижав к груди рюкзак, и смотрела на капли, стекающие по стеклу козырька. Её лицо казалось бледным, почти прозрачным в сумерках.

Дан помедлил, а затем сделал шаг к ней.

— Автобусы до центра сейчас ходят с перебоями, — негромко сказал он, стараясь, чтобы его голос не звучал излишне навязчиво. — Авария на мосту.

Яна вздрогнула от неожиданности и резко повернула голову. В её глазах мгновенно вспыхнула настороженность. Она сделала полшага назад, увеличивая дистанцию. Дан заметил это движение и мысленно выругался.

Она быстро полезла в карман, достала свой блокнот, но Дан мягко остановил её движением руки:

— Не нужно писать. Я просто предупредил. Если тебе в сторону метро, лучше срезать через сквер. Там дорога суше.

Яна замерла, держа карандаш над чистым листом. Она внимательно вглядывалась в его лицо, словно пытаясь понять, нет ли в его словах скрытой насмешки или подвоха. Дан стоял спокойно, держа руки в карманах куртки. На нем не было дорогих шмоток, которые носили другие парни из их класса, — простая черная куртка, потертые джинсы, тяжелые ботинки. В нем не было превосходства. Только какая-то глухая, застарелая усталость.

Яна медленно опустила блокнот. Она едва заметно, почти призрачно кивнула ему в знак благодарности, сделала шаг из-под козырька и пошла в сторону сквера.

Дан смотрел ей вслед, пока её хрупкий силуэт не растворился в пелене мокрого снега. Она не написала ему ни слова, но этот короткий обмен взглядами стал их безмолвным соглашением.

***

Старый гаражный кооператив на окраине района пах сыростью, машинным маслом и дешевым растворимым кофе. Для Глеба это место было священным граалем: здесь, среди старых покрышек, разобранных моторов и развешанных по стенам плакатов рок-групп 90-х, он обустроил свою репетиционную базу.

Глеб, парень с вечно взъерошенными русыми вихрами и пятном от мазута на щеке, сидел на низком табурете и с упоением крутил колки старого баса. Он был полной противоположностью Дана — шумный, открытый, порывистый, не признающий никаких авторитетов и правил. Глеб вырос в простой семье автомеханика, сам умел перебрать любой двигатель за пару часов и плевать хотел на статусных мальчиков из элитного лицея, где учился Дан. Но с самим Даном их связывала странная, крепкая дружба, замешанная на общей любви к тяжелым гитарным риффам и нежелании жить по чужой указке.

Дан сидел на продавленном кожаном диване, лениво перебирая струны своей акустики. В гараже было прохладно, и изо рта при дыхании шел легкий пар.

— Слышь, Чернов, — Глеб отложил бас-гитару и потянулся к пачке сигарет, но, наткнувшись на предупреждающий взгляд друга, со вздохом убрал её обратно в карман куртки. — Ты какой-то вареный сегодня. Твой старик опять читал лекции о «великом будущем в строительном бизнесе»?

— Если бы, — глухо отозвался Дан, не прерывая игры. На грифе его гитары рождался рваный, тревожный минорный перебор. — Дома всё как обычно. Холодная война.

— Тогда в чем дело? — Глеб прищурился, внимательно вглядываясь в лицо друга. — Ты весь день сам не свой. Из-за физики грузишься? Так я тебе напишу шпоры, делов-то.

— Нет. В класс новенькая пришла.

Глеб удивленно свистнул, картинно прижав руку к груди:

— Опа! Неужели ледяное сердце Даниила Чернова растаяло при виде очередной столичной штучки в брендовых шмотках? Кто она? Дочка прокурора? Или нефтяника?

— Перестань, Глеб, — поморщился Дан, остановив струны ладонью. Звук резко оборвался. — Она вообще не из этих. Её зовут Яна. И она… она не разговаривает. Совсем.

Глеб замер. Шутливое выражение мгновенно сошло с его лица, сменившись искренним недоумением. Он подался вперед, уперев локти в колени.

— В смысле — не разговаривает? Немая, что ли? И как она учится в нашем пафосном заведении? Туда же без рекомендаций и тройного фильтра на вменяемость даже уборщиком не берут.

— Не знаю, — Дан откинул голову на спинку дивана, глядя в закопченный потолок гаража. — Она пишет на бумаге. Носит с собой блокнот и карандаш. У нее… странный взгляд, Глеб. Будто она смотрит не на тебя, а сквозь. И в глазах столько тоски, что выть хочется. Ребята в классе уже начали коситься. Некоторые придурки уже цепляются к ней.

Глеб нахмурился, его кулаки непроизвольно сжались.

— И ты, конечно, промолчал? — с легкой подначкой спросил он.

— Я сам вёл себя как полный придурок, — тихо ответил Дан. — Но дело не в этом. Когда я посмотрел на неё… в её глаза… я сразу пожалел, что так себя вёл.

Глеб молча встал, подошел к старому чайнику, щелкнул кнопкой и повернулся к другу. В его глазах больше не было привычного зубоскальства. Глеб знал Дана лучше, чем кто-либо. Он знал, что за маской равнодушного и циничного бунтаря скрывается парень, израненный чувством вины и одиночеством в собственном роскошном доме.

— Слушай, Дан, — серьезно сказал Глеб. — Ты только в спасателя не играй. Такие девчонки — они как битое стекло. Красивые, но, если попытаешься склеить голыми руками — сам испачкаешься в крови. У нее свои демоны, у тебя — свои. Тебе мало проблем с отцом?

Дан ничего не ответил. Он снова коснулся струн, и в полумраке гаража зазвучала тихая, щемящая мелодия — предвестник той песни, которую им еще только предстояло написать вместе.

ГЛАВА 3

Дома Яна первым делом попыталась спасти блокнот. Она бережно разделяла мокрые, слипшиеся страницы, прокладывая их бумажными салфетками, но чернила гелевой ручки расплылись уродливыми сиреневыми кляксами. Её мысли, её безмолвные крики, записанные за последние несколько месяцев, превратились в нечитаемые грязные разводы.

Она швырнула испорченную тетрадь в мусорное ведро и без сил опустилась на кровать.

В комнате царил полумрак. Из приоткрытого окна доносился гул вечернего города — чужого, холодного, равнодушного. На стене в рамке висела фотография: они с Артуром стоят на сцене консерватории после отчетного концерта. Артур, взъерошенный, с сияющими глазами, держит скрипку как самый дорогой трофей, а она, совсем еще маленькая, обнимает свою виолончель и смеется, закинув голову.