Последний рейс «Полярного ветра»

Радист опустил микрофон, выдохнул и тут же вздрогнул от резкого звука: где-то в коридоре завыла сирена — короткая, пронзительная, будто предупреждающая о чём-то страшном.

Миронов вскочил, выглянул в коридор — и увидел, как лампы на потолке начали мерцать, будто электричество боролось с надвигающейся бурей.

Судовой врач Соколов как раз выходил из каюты, когда сирена взвыла в первый раз. Он остановился, прислушался, потом спокойно пошёл к щитовой, откуда доносился треск автоматических выключателей.

В коридоре было полутемно: лампы мигали, тени метались по стенам, и казалось, что само судно стонет, сопротивляясь ветру и волнам.

Соколов нашёл электромеханика у распределительного щита. Тот хмуро смотрел на панель, где один за другим загорались и гасли индикаторы.

— Ложное срабатывание, — пробормотал электрик. — Или не ложное. Напряжение скачет. Сейчас сеть держится, но если генераторы начнут сбоить…

— Что будет? — спокойно спросил Соколов.

Электрик пожал плечами:

— Если упадёт напряжение — отключатся второстепенные системы. Вентиляция, освещение, часть насосов. Если упадёт сильно — включится аварийный режим, и тогда у нас останется только минимум: локатор, связь, рулевое.

Соколов кивнул, будто услышал именно то, что и ожидал услышать.

— Значит, надо быть готовыми к темноте, — спокойно произнёс он. — И к холоду. Если вентиляция встанет, в трюмах и каютах станет холодно очень быстро.

Электрик посмотрел на него с уважением:

— Ты единственный, кто не паникует, когда свет мигает.

Соколов слабо улыбнулся:

— Паника не согреет. А вот работа — может.

На камбузе кок Барсуков Саша пытался удержать кастрюлю с супом на плите, но качка делала это почти невозможным. Суп выплёскивался на плиту, шипел, и запах горячего бульона смешивался с запахом горелого масла.

— Да чтоб тебя! — выругался кок, хватая кастрюлю обеими руками. — Да тут не готовить, тут выживать надо!

В дверь заглянул один из матросов:

— Саша, нам сказали: готовить только горячее, но минимум. Если шторм усилится, плиту могут отключить.

Кок мрачно кивнул:

— Тогда пусть едят консервы. Тут не до кулинарных шедевров.

На мостике качка стала ощутимее: судно поднималось на волне и с глухим ударом опускалось вниз, словно проверяя прочность своих шпангоутов. Капитан Громов стоял неподвижно, будто сам стал частью мостика, и смотрел на локатор, где кромка льда уже не была тонкой линией — она стала плотной, неровной стеной, которая медленно надвигалась на них.

— Ветер 22 узла, — доложил Семёнов. — И растёт. Волна уже 3,5 метра.

Громов медленно кивнул:

— Передай по судну: всем быть в готовности. Пусть закроют все люки, проверят крепления. И пусть радист держит связь. Если связь пропадёт — мы останемся одни.

Семёнов записал приказ в бортовой журнал, потом на секунду задержал взгляд на капитане:

— Думаете, шторм будет сильным?

— Я думаю, — спокойно ответил Громов, — что Арктика не любит, когда её недооценивают.

В этот момент сирена снова взвыла, на этот раз громче, настойчивее. Лампы на мостике мигнули и погасли на несколько секунд, а потом загорелись снова, но уже тусклее, будто электричество тоже устало бороться с бурей.

— Сбой питания, — сухо произнёс Семёнов.

— Пусть механики держат генераторы, — спокойно сказал Громов. — А мы будем держать курс.

Судно снова поднялось на волне, и на мгновение показалось, что оно зависло на гребне, словно пытаясь разглядеть, что ждёт его впереди. А впереди была только серая пелена шторма, которая становилась всё ближе, всё плотнее — и всё страшнее.

Глава 4. Ледовая кромка

Судно шло сквозь серую мглу, будто пробиралось сквозь плотную ткань, которую кто-то нарочно натянул между небом и морем. Ветер не утихал ни на минуту — он выл в леерных ограждениях, швырял снежную пыль в иллюминаторы, заставлял людей на палубе прижиматься к надстройкам, чтобы не быть сбитыми с ног. Температура за бортом упала до −18 °C, и даже в утеплённых робах холод пробирался под одежду, оседая инеем на ресницах и краях капюшонов.

На мостике было тихо, но эта тишина была напряжённой, звенящей от концентрации. Капитан Громов стоял у локатора, не отрывая взгляда от экрана, где серая пелена помех постепенно сменялась чёткими, угловатыми контурами — это была кромка льда. Она не выглядела как ровная линия; скорее, это была рваная, зубчатая граница, где вода и лёд спорили друг с другом.