Зависимость: Роман с ядами

Но самое горькое в нашей истории — это финал, воплощенный в образе «расслабленного хипстера с кальяном». Мы совершили круг. От первобытного страха и трепета перед духами растений мы прошли через эпоху массового убийственного конвейера и пришли к новой симуляции сакральности. Современный кальянный бум, начавшийся в нулевых, — это бессознательная тоска по утерянному ритуалу. Хипстер не пьет просто дым, он играет в магию. Ему подают шипящий прибор, похожий на алхимический аламбик. Угли, фольга, жидкости странных цветов, длинные шланги — все это имитирует священнодействие. Но содержание выхолощено полностью. Кальян курят не для того, чтобы воспарить к духам, и даже не для того, чтобы получить мощный никотиновый удар (часто в смесях уровень никотина минимален, заменен ароматизаторами). Его курят для создания атмосферы псевдо-расслабления, для антуража. Дым стал просто декорацией для селфи. Вкус «клубника со сливками» или «мармеладные мишки» окончательно десакрализует дым, делая его инфантильным, безопасным атрибутом. В этой точке табак окончательно теряет связь с обеими своими ипостасями. Он больше не портал к богам и не горький символ мужской суровости. Это просто пар, безвкусный и бесплотный, как и сама эпоха пост-правды.

Где же потерялась магия? Она не потерялась. Она была систематически уничтожена и заменена симулякрами. Первый удар нанесла колонизация, отделившая «эффект» от «смысла». Европейцу не нужен был разговор с духом табака, ему нужно было средство от мигрени и веселой тошноты. Второй удар нанесла индустриализация, превратившая священный лист в гомогенизированную бумажную палочку, упакованную в пачку с предупреждением о смерти. Смерть из союзника и проводника превратилась в угрозу, которую пишут мелким шрифтом. Третий, последний удар нанес маркетинг, создавший кальянную с лаунж-музыкой. Здесь уже нет ни Бога, ни Дьявола, ни Жизни, ни Смерти. Есть только дизайн и комфорт.

Однако где-то в джунглях Амазонии старый шаман племени яномами все еще набивает свою трубку крепчайшим мапучо. Он знает, что дым — это кровь звезд, а процесс курения — это охота за болезнью внутри тела пациента. Он смотрит на пустой, сладкий пар чужаков и видит в нем то, что мы перестали замечать: абсолютную пустоту. Магия исчезла не из табака. Табак остался растением силы. Он все еще способен убить лошадь каплей никотина и ввести шамана в каталепсию. Магия исчезла из нас. Мы перестали уметь быть ацтекским воином, встречающим свою смерть с затяжкой, и стали просто потребителями, которые даже не знают, о чем попросить духа, потому что ни в каких духов больше не верят. Мы променяли кровавый ритуал на хипстерский расслабон, даже не заметив, что вместе с кровью из нашей жизни ушла подлинная трансцендентность, оставив нам лишь химию, привычку и стиль.

Глава 2. Кола против сигареты: Два подарка Нового Света

Если первая глава нашей истории была посвящена тому, как магия превратилась в товар, как сакральные ритуалы древности были спрессованы в потребительские привычки, то вторая глава — это рассказ о странной, почти детективной, полной драматизма и иронии судьбе двух растений-близнецов, двух даров, которые Новый Свет преподнес Старому с той же двусмысленной щедростью, с какой ацтекская богиня Циуакоатль дарила и жизнь, и смерть одновременно. Речь идет о листе коки и листе табака — двух зеленых вестниках, вышедших из одного и того же мира доколумбовых цивилизаций, из одного и того же горнила шаманских практик, но проделавших в истории радикально, фундаментально разный путь. Они подобны двум братьям-близнецам, разлученным в детстве: один стал генералом на виду у всех, чье имя выбито на фронтонах бирж и чье лицо растиражировано на миллионах рекламных плакатов, а другой — теневым кардиналом, серым кардиналом, который из-за кулис управляет мировой экономикой, оставаясь при этом невидимым, неузнанным и неопознанным. Один ворвался в глобальную цивилизацию открыто, агрессивно, с гордо поднятой головой, как конкистадор, водружающий знамя на завоеванной земле, не скрывая своей разрушительной силы. Другой проник в кровеносную систему западного мира тайно, извилисто, маскируясь, меняя имена и обличья, как лазутчик, который столетиями живет среди чужаков, притворяясь одним из них, перенимая их язык и привычки, пока в один прекрасный день не оказывается, что он и есть подлинный хозяин положения.

Это история о том, почему табак стал символом целых эпох, государствообразующей отраслью, предметом публичных дебатов, острых политических конфликтов и судебных исков на миллиарды долларов, а кока осталась растением-фантомом, чье могущество признают лишь вполголоса, за закрытыми дверями корпоративных советов директоров, и чье имя в массовом сознании связано не с тысячелетней сакральной традицией, не с мудростью индейских шаманов, а с белым порошком, насилием, войнами наркокартелей и подпольными лабораториями в колумбийской сельве. Почему один и тот же континент, одна и та же культура породила два вещества, которые покорили мир столь непохожими способами? Чтобы понять эту разницу, нам придется проследить, как европейские монархи сначала проклинали «дьявольскую траву», угрожая курильщикам отлучением от церкви, ссылкой на галеры и вырыванием ноздрей, а затем, словно по мановению злого волшебника, начинали сажать табак принудительно, заставляя колонистов и рабов выращивать его на каждой пяди земли, потому что казна, этот ненасытный молох, требовала золота, а табак оказался золотом, которое можно вырастить из земли, срезать и высушить. Нам придется заглянуть в серебряные рудники Потоси, где человеческая жизнь ценилась меньше, чем урожай зеленого листа, и в салоны викторианской Англии, где кокаиновое вино пили литературные гении и римские папы.

Начнем с того, что и табак, и кока имеют поразительно схожие биографии в доколониальный период. Они будто вышли из одной колыбели, взращенные схожими руками. Оба растения были священны. Оба считались прямыми дарами богов, и с каждым был связан сложнейший, многоуровневый космогонический миф, объясняющий происхождение мира и места человека в нем. Если табак у ацтеков был плотью Циуакоатль, а у индейцев равнин — даром Белой Буйволицы, мистической женщины, которая принесла священную трубку и научила людей молиться дымом, то кока для инков была не менее, а в некотором смысле даже более сакральным, интимным растением. Само ее название на языке кечуа — «мама кука» — переводится как «мать кока», и это не метафора, не поэтическое преувеличение, а прямой и недвусмысленный титул, обозначающий живую, заботливую, питающую сущность. Легенда гласила, что Мама Кука была прекрасной женщиной неземной, ослепительной красоты, которая однажды согрешила своей неверностью, нарушила священные узы брака, и разгневанные боги превратили ее в куст, листья которого обладают свойством утолять голод, снимать усталость и дарить блаженное забвение печалей. Таким образом, жевание листа было актом возвращения в материнское лоно, получением утешения от самой Матери-Земли.

Но здесь кроется важнейшее различие в их судьбах и в самом характере их действия. Если табак был растением преимущественно шаманским, растением вертикального транса, инструментом путешествия в верхние и нижние миры, инструментом разрыва обыденной реальности, то кока была растением горизонтальным, растением земного выживания, выносливости и социальной организации. Табак разрывал связь с миром, унося сознание ввысь; кока, напротив, укрепляла связь с миром, помогая телу справляться с его суровыми требованиями. Табаком пользовались избранные — жрецы, шаманы, вожди, воины перед смертью, те, кто стоял на пороге великого перехода. Курение табака было событием экстраординарным, часто коллективным ритуалом, требовавшим специальных инструментов — трубок, мундштуков, — и специального времени. Коку же жевал каждый. Вернее, не каждый в смысле «любой желающий», а каждый, кому это было предписано сложной, иерархической системой имперского регулирования. Это не был акт индивидуального произвола; это была функция, встроенная в государственный механизм.

И вот здесь мы подходим к первому, самому ключевому различию в судьбе двух растений, которое предопределило всю их дальнейшую историю. Табак в доколумбовой Америке, при всей своей глубокой сакральности, был растением до известной степени демократичным в ритуальном смысле. Его использование, хотя и окруженное правилами, не было жестко централизовано. Любой охотник мог выкурить трубку после удачной охоты, вознеся дым в благодарность духу убитого зверя, признавая свою вину перед природой и восстанавливая космический баланс. Любая семья могла окурить свой дом от злых духов и болезней, используя дым как очистительную стихию. Табак, при всех ограничениях, был относительно доступен, его можно было выращивать на семейном участке, его можно было обменивать. Кока в Империи инков была монополизирована с такой железной, тоталитарной строгостью, которая сделала бы честь любому современному фармацевтическому концерну или государственной корпорации. Лист коки был буквально валютой власти, самым твердым обеспечением лояльности. Его употребление было привилегией, дарованной Сапа Инкой — единоличным правителем, Сыном Солнца — своим подданным за особые заслуги, за пролитую кровь, за сверхчеловеческую выносливость. Гонцы часки, пробегавшие по горным дорогам империи сотни километров с узелками кипу за спиной, эти живые артерии информации, получали коку как топливо для своих сверхчеловеческих марафонов, как официальное государственное горючее. Воины получали ее перед битвой, чтобы не чувствовать страха и усталости. Жрецы использовали ее для гаданий, рассыпая листья по черной ткани, читая узоры судьбы и совета богов. Но простой крестьянин-митайо, работавший на террасах, не мог просто так пойти и набрать себе листьев. За этим следила бюрократия, столь же всепроникающая, как и сам культ Солнца, разветвленная сеть надзирателей и учетчиков, которые знали, кому, сколько и когда положено сакрального листа.

Именно эта жесткая встроенность коки в систему административного контроля, в саму структуру имперской власти, предопределила ее дальнейшую драматическую судьбу. Когда испанские конкистадоры во главе с неграмотным и хитрым Франсиско Писарро вероломно схватили и казнили Атауальпу, последнего свободного Сапа Инку, они уничтожили не просто монарха, не просто человека. Они обезглавили всю систему распределения сакральных и материальных благ, перерезали нерв, связывающий Небо и Землю в андском космосе. Империя рухнула не только политически, но и метафизически. И перед завоевателями встал прагматичный, хозяйский вопрос: что делать с этим странным листом, который туземцы жуют постоянно, почти не вынимая изо рта, но который не пьянит, как вино, не вызывает буйного веселья или агрессии, и не дарит ярких галлюцинаций, как их собственные языческие грибы и кактусы? Как классифицировать это вещество, которое не укладывается в привычную европейскую дихотомию «пища — яд — опьянение»?

Ответ на этот вопрос и составляет суть драмы. Испанцы, уничтожив империю инков, первым делом, повинуясь своему религиозному рвению, попытались уничтожить и коку. Они интуитивно чувствовали, что этот лист — ключ к чему-то, чего они не понимают. Католическая церковь на Втором Лимском соборе в 1567 году вынесла вердикт, объявив жевание коки языческим ритуалом, идолопоклонством и смертным грехом, поскольку индейцы имели обыкновение перед тем, как положить листья в рот, шептать имена своих демонов и духов гор, призывая их в свидетели и помощники. Епископы и миссионеры гневно вопрошали в своих проповедях: как можно терпеть это мерзкое суеверие, эту «жвачку дьявола», которая мешает индейцам принять слово Божье, заменяя Святое Причастие этим сатанинским растением? Но прошло совсем немного времени, буквально несколько десятилетий, и та же самая Церковь, те же самые колониальные власти, те же самые ордена резко и беззастенчиво изменили свое мнение на 180 градусов. Причина была проста до цинизма, до полной моральной наготы: серебряные рудники Потоси. Это адское, фантасмагорическое место, «Гора, пожирающая людей», расположенное на чудовищной высоте в четыре тысячи метров над уровнем моря, где воздух разрежен настолько, что непривычный человек задыхается, просто стоя на месте, где кровь течет из ушей и носа, требовало бесконечного потока рабочих рук. Индейцы, согнанные на рудники по системе миты — принудительной трудовой повинности, умирали тысячами, десятками тысяч от истощения, холода, обвалов и жесточайшей горной болезни.

И вот тут-то испанские надсмотрщики, инженеры и священники сделали прагматичное, дьявольски рациональное открытие: индеец, жующий коку, работает вдвое дольше, ест втрое меньше и почти не жалуется на усталость и боль. Кока подавляла аппетит, что было экономически выгодно, она бодрила и согревала, она притупляла чувство безысходности и превращала человека в идеальный, безотказный автомат. Кока оказалась идеальным топливом для человеческой машины, природным амфетамином, который позволял выжимать из тел рабов максимум производительности до последней калории, до последнего вздоха. Священный лист, дар богов, «Мать Кока», утешительница страждущих, стала инструментом геноцида, смазкой для шестерен колониальной машины смерти. Церковь мгновенно и цинично пересмотрела свою позицию: жевание коки больше не было идолопоклонством, если индеец предварительно крестился и не шептал языческих молитв. Более того, церковь сама начала активно торговать кокой, потому что обнаружила, что налог с продажи листьев приносит колоссальный, стабильный доход. Лист перестал быть сакральным, но стал строго экономическим, фискальным инструментом. И в этом превращении он оказался наглухо привязан к конкретному этносу и конкретным климатическим условиям. Кока росла только на восточных склонах Анд, в условиях тонкого баланса влажности и высоты, и жевали ее почти исключительно индейцы, привязанные к земле. Она стала маркером угнетенной расы, биохимическим топливом для покоренных, чем-то глубоко чуждым и экзотическим для самих завоевателей.

С табаком произошло нечто совершенно иное, прямо противоположное по своему вектору. Если кока осталась в колониях как локальное средство эксплуатации, запертое в высокогорной резервации, то табак совершил головокружительный, триумфальный прыжок через Атлантику и стал растением-космополитом, гражданином мира. Почему? Причин несколько, и все они глубоко знаковы для понимания механики культурной экспансии. Во-первых, табак не требовал такой специфической, капризной экосистемы. Это была культура-колонизатор, биологический викинг. Его можно было выращивать практически везде — от влажных тропиков Вирджинии и Кубы до умеренного климата Франции и Германии, от жаркой, прокаленной солнцем Турции до прохладной, горной Швейцарии. Он легко адаптировался к новым почвам, меняя вкус и крепость, но сохраняя свою сущность. Во-вторых, способ употребления табака — курение — оказался невероятно, магнетически притягателен для европейцев сам по себе, своей формой и эстетикой. Вдыхание и выдыхание дыма — это зрелище, это перформанс, это манипуляция стихией. Жевание коки — процесс глубоко интимный, скрытый за щекой, не дающий никакого внешнего эффекта, кроме отталкивающего, с точки зрения европейца, зеленоватого оскала зубов и характерного оттопыренного комка за щекой, который делал индейца похожим на жвачное животное. Курение трубки, сигары, а позже и сигареты — это театр, это манифестация статуса, это облако задумчивости, в которое можно элегантно скрыться от назойливого собеседника, это ритмичный жест, который можно отрабатывать часами перед зеркалом, придавая ему мужественность или загадочность. В-третьих, и это, возможно, самое главное, табак с самого начала был воспринят европейцами как растение, обладающее лекарственными, почти волшебными свойствами для них самих, для белого тела. Ему приписывали способность излечивать головную боль, выгонять глистов, заживлять раны и даже защищать от чумы. Кока же воспринималась как нечто чужеродное, грубый костыль, который помогает «дикарям» выживать в их варварских, нечеловеческих условиях высокогорья, но утонченному европейскому телу и духу не нужно и даже вредно. Белый человек не нуждается в допинге, чтобы просто жить — такова была расистская логика.

История запретов и разрешений табака в Европе — это настоящий театр абсурда, грандиозная трагикомедия, в которой монархи и папы римские демонстрировали чудеса прагматической гибкости и циничной софистики, в мгновение ока превращая «дьявольское зелье» в «дар божий» и источник пополнения казны. Первая волна была волной отторжения, суеверного ужаса и жестоких репрессий. Папа Урбан VIII в 1624 году издал грозную буллу, запрещающую употребление табака в церквях под страхом отлучения и вечного проклятия. Причина была не столько в заботе о здоровье паствы, сколько в том, что священники и миряне, особенно в испанских колониях, где традиции смешивались, имели обыкновение курить прямо во время торжественной мессы, пуская клубы дыма в сторону алтаря и статуй святых, используя табак вместо священного ладана, что было прямым и дерзким продолжением языческих ритуалов, которые инквизиция так старательно, с таким аутодафе искореняла. Султан Османской империи Мурад IV, правитель свирепый, параноидальный и деспотичный, пошел еще дальше: он объявил курение государственным преступлением, караемым мучительной смертной казнью. По ночным улицам Стамбула ходили переодетые палачи, вынюхивающие сладковатый запах табачного дыма из-за ставен, и уличенным в этом пороке рубили головы прямо на месте, оставляя тела валяться в назидание остальным. В Московском царстве при Михаиле Федоровиче, первом из романовской династии, курильщиков нещадно пороли кнутом на площадях и вырывали им ноздри, чтобы навсегда отметить их позор и лишить возможности вдыхать «богомерзкое зелье». Царь Алексей Михайлович, вошедший в историю с парадоксальным прозванием Тишайший, издал указ, по которому «за продажу богомерзкого зелья» били батогами и ссылали в сибирские остроги. Царь, как и султан Мурад, смертельно боялся пожаров от непотушенных трубок в деревянных городах, но еще больше — морального разложения и колдовства: «пить дым», выпускать его изо рта, казалось русскому человеку XVII века занятием бесовским, сродни скоморошеству и чародейству.

Но посмотрите, как стремительно и неумолимо менялась ситуация, как только на горизонте появлялся запах прибыли, перебивающий даже запах серы. Все те же монархи, которые проклинали табак, очень скоро поняли, что имеют дело с идеальным налогооблагаемым товаром, с мечтой фискала. Табак вызывает непреодолимое привыкание, а значит, спрос на него будет всегда, даже в самые тяжелые времена войн, неурожаев и эпидемий. Его легко контролировать, легко облагать акцизом, легко монополизировать и легко конфисковать. В Англии король Яков I, тот самый, который написал ученый и гневный трактат «Возражение против табака», где клеймил «отвратительный дым преисподней», очень быстро сообразил, что война с курильщиками бесполезна, а вот пошлина на ввоз табака из колоний может существенно пополнить казну. Он ввел королевскую монополию и самолично установил размер пошлины, сделав табак одним из главных источников дохода короны. Во Франции «красный кардинал» Ришелье ввел налог на табак в 1629 году, и с тех пор французские монархи, сменяя друг друга на троне, лишь увеличивали ставки, превратив табачную монополию в одну из незыблемых опор государственного бюджета. Петр Первый, этот неистовый западник и реформатор, не только разрешил курение в России, но и активно, демонстративно насаждал его, видя в дымящейся трубке символ прогресса и европеизации. Он приказал выращивать табак в плодородной Малороссии и сам курил демонстративно, выпуская дым в лицо боярам, которые еще хорошо помнили, как при батюшке Алексее Михайловиче за это вырывали ноздри.

Кола же тем временем оставалась в тени, невидимая и неведомая европейскому обывателю. Она затаилась, как спящий дракон. В XIX веке, когда табак уже вовсю шествовал по миру в виде элегантных сигарет, завоевывая фабрики, салоны и грязные окопы, кока все еще была ботаническим курьезом, экзотической диковинкой, которую привозили из Перу в европейские ботанические сады и кунсткамеры. Но именно в этот момент, в тишине лабораторий, и начинается тот самый тайный, извилистый путь, который в итоге приведет лист коки в каждый супермаркет планеты. Путь этот начался с того, что европейские химики наконец-то, вооружившись методами алкалоидной химии, добрались до активного вещества, до самой души растения. В 1855 году немец Фридрих Гедке выделил алкалоид, который позже назовут кокаином — белый кристаллический порошок, концентрированная мощь сакрального листа. А в 1863 году корсиканский химик-предприниматель Анджело Мариани создал свое знаменитое «Вино Мариани» — изысканную настойку листьев коки на высококачественном бордоском вине, которое мгновенно стало любимым напитком пап, королей, писателей, изобретателей и актеров. Папа Лев XIII носил с собой персональную фляжку с этим вином, называя его своим «эликсиром жизни», и даже наградил Мариани золотой медалью Ватикана. Жюль Верн, Томас Эдисон, Александр Дюма, королева Виктория — все они были восторженными поклонниками этого тонизирующего напитка. Кокаин в составе вина был абсолютно легален, престижен и невероятно моден. Это был путь тайного, элитарного внедрения, путь через светские салоны и будуары, а не через поля сражений и прокуренные фабричные цеха.

Но самое удивительное, самое гениальное перевоплощение произошло позже. В 1886 году в Атланте, штат Джорджия, фармацевт и ветеран Гражданской войны Джон Пембертон, человек, страдающий от хронических болей после ранения и безнадежно пристрастившийся к морфию, изобрел напиток, который должен был стать безалкогольной альтернативой «Вину Мариани» в условиях надвигающегося «сухого закона». Он назвал его Coca-Cola, что было буквальным и честным описанием состава: в него входили экстракт листьев коки и орех колы, богатый кофеином. Это был тонизирующий сироп, лекарство от нервов, головной боли и импотенции. В нем содержался кокаин, и поначалу это не скрывали, а напротив, гордо рекламировали как уникальное достоинство. Coca-Cola продавалась в аптеках как патентованное средство, наравне с микстурами от кашля. Так кока, священный лист инков, прошла через самое узкое игольное ушко в истории: она перестала быть листом, перестала быть ритуальным веществом, перестала быть даже порошком. Она стала жидкостью, брендом, логотипом, чувством. И когда в 1903 году под давлением общественной морали и нового законодательства кокаин из состава напитка убрали, заменив его «деароматизированными» листьями коки (из которых алкалоид удален, но аромат остается), это уже ничего не меняло. Привычка была сформирована. Мир подсел не на молекулу, а на миф, на вкус, на красную этикетку и фирменную бутылку. Кока завоевала мир тайно, не как психоактивное вещество, а как освежающий напиток, символ американского образа жизни, такой же невинный и вездесущий, как яблочный пирог.

Сравните это с судьбой табака. Табак никогда не прятался. Он не менял имен. Он шел в атаку в лоб, не стесняясь своей природы. Его рекламировали с гигантских плакатов, на которых мужественные ковбои Marlboro скакали по бескрайним прериям. Его курили герои войны, кинозвезды, президенты, врачи в белых халатах. Табак стал символом зрелости, свободы, бунта, а позже — объектом грандиозной борьбы за общественное здоровье, в ходе которой его демонизировали так же яростно, как когда-то обожествляли. Кока же растворилась в газировке, стала невидимкой, и в этой невидимости — ее колоссальная, скрытая власть над миром. Миллионы людей, которые никогда в жизни не видели листа коки и с ужасом смотрят репортажи о наркокартелях, ежедневно потребляют ее производные в составе напитка, который стал самой узнаваемой торговой маркой в истории человечества.

Таким образом, перед нами два зеркальных пути. Табак — это история открытой агрессии, открытого завоевания, открытого конфликта между удовольствием и здоровьем, между привычкой и свободой. Это история, написанная дымом на небе. Кока — это история тайной инфильтрации, мимикрии, трансформации из сакрального растения в газированный напиток, потребляемый детьми. Оба этих растения изменили мир до неузнаваемости, перекроили его экономику и психологию, но одно сделало это с шумом и дымом, на виду у всех, а другое — тихо, как вода, которая точит камень, просачиваясь в культуру через аптечные пузырьки, винные бокалы и жестяные банки. И если табак мы можем видеть, обонять и осязать, если его дым можно фотографировать и запрещать на законодательном уровне, то кола невидима, она внутри нас, она в самом языке современного капитализма, в его ритме, в его вкусе, и в этом ее самая страшная и самая гениальная победа.