Шепот из подвала

Шипение сменялось музыкой, музыка — обрывками разговоров. Он узнал голос диктора, читавшего сводку погоды за 1972 год. Потом — детскую передачу «Пионерская зорька». Потом — снова гул застолья. Он проходил сквозь десятилетия, как ныряльщик сквозь слои воды разной температуры. И наконец услышал ее.

Тихий плач. Монотонное, убаюкивающее бормотание. Молитва. «Богородице Дево, радуйся…» Женский голос дрожал, срывался, но продолжал упрямо повторять слова молитвы.

— Я здесь, — прошептал Алексей, наклонившись к динамику. — Я вас слышу. Пожалуйста, скажите, где вы. Когда вы. Что происходит?

Плач прекратился. Повисла напряженная, звенящая тишина. А затем голос, полный изумления и робкой, почти безумной надежды, произнес:

— Кто здесь? Господи… Это ты, Господи?

— Нет, — ответил Алексей, стараясь говорить как можно спокойнее и четче. — Я не Бог. Я человек. Меня зовут Алексей. Я слышу вас через этот приемник. Я знаю, что вы в опасности. Я хочу помочь.

Он замолчал, ожидая ответа. Тишина длилась так долго, что он уже решил, что потерял связь или что женщина ему не поверила. Но потом голос зазвучал снова, на этот раз тверже:

— Если ты человек, то как ты говоришь со мной через стену? Ты от него? От Петра Акимыча? Это новая уловка?

— Нет! — поспешил заверить он. — Я не от него. Я тот, кто… нашел этот дом много лет спустя. Для меня вы — прошлое. Понимаете? Я слышу вас, потому что этот дом хранит эхо времени. Я не могу объяснить, но это правда. Расскажите, что с вами случилось. Кто вы?

Снова пауза. Затем — тяжелый вздох.

— Меня зовут Аглая. Аглая Тихонова. Я работала здесь, в этом доме. У Петра Акимыча, купца Горелова. Горничной. Он… он зверь, а не человек. У него в подвале притон. Карты, девки, опиум. А я увидела лишнее. Я увидела, как он убил человека. Своими руками задушил, за карточный долг. Я побежала донос писать в участок, а он прознал. Его люди схватили меня у самой околицы. Теперь держат в подвале, в холодной кладовой. Говорят, убьют, как стемнеет. Тело в лесу закопают.

Каждое слово падало тяжелым камнем. Аглая. Подвал. Купец Горелов. Карты и опиум. Все сходилось. Значит, время действия — Российская империя. Начало века, возможно, десятые годы. Он слушал голос из прошлого и чувствовал, как внутри закипает бессильная ярость.

— Аглая, послушайте меня внимательно. Я не знаю, как долго смогу говорить. Времени мало. Вы должны выбраться. Там, в подвале, есть лаз. В дальней стене, за стеллажами. Он заложен кирпичами, но кладка старая. Попробуйте разобрать ее. Там есть узкий проход. Он выведет вас… — он запнулся. Куда он выведет? Он не знал. — Он выведет вас в другую часть подвала. Может быть, там есть выход наружу. Это ваш единственный шанс.

— Лаз? — в голосе Аглаи послышалось сомнение. — Я знаю здесь каждый угол, нет тут никакого лаза.

— Есть! — настаивал Алексей. — Вы просто не видите его. Он в темноте. Ищите! И еще… Петр Акимыч. Он опасен. Не верьте ему, что бы он ни говорил. Если он поймает вас…

Он не договорил. В динамике что-то щелкнуло, и в разговор вклинился третий голос. Грубый, насмешливый голос, от которого у Алексея кровь застыла в жилах.

— Аглая? Ты с кем это там шушукаешься, птичка моя?

Это был он. Петр Акимыч. Он был там, рядом с ней, и он слышал разговор. Или, по крайней мере, слышал ее голос.

— Ни с кем, — испуганно ответила Аглая. — Молитву читаю.

— Молитву? — хохотнул купец. — А мне послышалось, будто ты советы даешь. Насчет лаза какого-то. Интересно, откуда ты про него знаешь? Я про этот лаз только вчера от верного человека услыхал. От человека, который мне большой секрет открыл. Из будущего, сказал, голос был. Все про тебя рассказал. И про то, что ты доносчица. И про то, где тело мое спрятано будет, если я не поостерегусь.

У Алексея перехватило дыхание. Вот оно. Он не помог Аглае. Он подписал ей приговор. Его голос стал тем самым «голосом из будущего», который рассказал Горелову о предательстве горничной. Замкнутый круг. Петля времени, которую он затянул собственными руками.

— Отпустите меня, Петр Акимыч! — взмолилась Аглая. — Христом Богом прошу!

— Отпущу, — вкрадчиво сказал купец. — Всенепременно отпущу. Вон, дружок твой, что сквозь стены говорит, уже и местечко для тебя присмотрел. Ла-аз… Хорошее слово. Тихое.

Послышался звук борьбы, короткий женский крик, полный отчаяния, и глухой удар. Что-то тяжелое упало на пол. Потом — тишина. И мерный, спокойный голос Горелова, обращенный уже не к Аглае, а к нему. К Алексею.

— Ну что, добрый человек из будущего? Доволен? Помог девице? Век тебя не забуду. Ты мне такую услугу оказал — и про донос рассказал, и про лаз этот старый напомнил. Я его еще до революции замуровал, а ты воскресил. Теперь будет куда лишние тела девать. А тебя, благодетеля моего, я, так и быть, тоже упомяну. В завещании.

Раздался громоподобный хохот, от которого, казалось, завибрировали стены подвала. И приемник смолк. На этот раз окончательно. Даже лампы перестали светиться.

Алексей стоял, окаменев. Блокнот и карандаш выпали из ослабевших пальцев. Он все понял. Он — причина смерти Аглаи. Он — тот, кто дал убийце идею. Он — соучастник, разделенный со своей жертвой столетием. Хуже того. Он понял, что Петр Акимыч Горелов, купец и убийца, не просто существует в прошлом. Он знает о будущем. Он знает об Алексее. И он нашел способ дотянуться до него сквозь время. Яблоки на столе. Записка. Голоса. Все это не было случайностью. Горелов вел свою игру. И Алексей был в ней пешкой.

Он в ярости ударил кулаком по столу. Приемник подпрыгнул, из него что-то жалобно звякнуло. Ярость — на себя, на Горелова, на этот проклятый дом — душила его. Он хотел крушить, ломать, уничтожать. Но вместо этого он опустился на колени и заставил себя дышать.

Когда первый приступ прошел, он поднялся и подошел к лазу. Тело Аглаи? Нет. Там по-прежнему лежал только один труп. Его собственный. Но теперь он знал, что где-то там, глубже, под слоем земли, могут лежать и другие. Те, кого Горелов прятал здесь десятилетиями. Жуткий подвал-склеп.

И вдруг его осенила мысль, простая и страшная. Если он слышал прошлое, и прошлое слышало его, то значит ли это, что он может слышать и будущее? Может ли он узнать, как и когда погибнет он сам? Как он оказался в этой яме с дырой в груди?

Он снова бросился к приемнику, дрожащими руками схватился за ручку настройки. Надо крутить вперед. Не назад, в девятисотые годы, а вперед. В то время, которое еще не наступило. В свое будущее.

Ручка двигалась туго, но теперь он словно чувствовал плотность времени. Прошлое было тяжелым, вязким, темным. А будущее… Оно отзывалось странным, тонким звоном. Как натянутая струна, готовая лопнуть. Он крутил ручку вправо, дальше и дальше, пока шкала не уперлась в ограничитель. Лампы вспыхнули ослепительно-белым светом, так что пришлось зажмуриться.

Из динамика полился звук. Не шипение. Не голоса. Это был звук дождя. Тяжелые капли барабанили по чему-то железному, может быть, по крыше. Потом — раскат грома. И сквозь эту бурю — его собственный голос. Запыхавшийся, сорванный, полный панического ужаса.

«…не может быть. Этого не может быть! Я же закрыл дверь. Я же запер ее!»

Алексей слушал самого себя из будущего, и холод бежал по его спине. Он кричал там, впереди. Спасался от кого-то.

Потом — тяжелые, неторопливые шаги. И голос Горелова, звучащий уже не как трансляция из прошлого, а как реальный звук, проникающий в мозг, минуя барабанные перепонки:

«От судьбы, Лексей, не уйдешь. Я тебя загодя определил. На новое место. Ты же сам его и нашел».

Снова хохот. И звук удара. Звук падающего тела. Его тела.

Приемник замолчал. Вспышка погасла. Наступила тишина.

Алексей стоял в центре подвала, тяжело дыша, и понимал: он только что слышал свое убийство. Убийство, которое еще не произошло, но которое неумолимо приближалось. Он знал, кто его убьет. Знал, где это случится. Знал, что будет напуган и попытается сбежать.

Но самое страшное было даже не это. Самое страшное заключалось в том, что в этом коротком фрагменте будущего он не услышал ни одного своего слова о том, как этого избежать. Он кричал, что запер дверь, но это не помогло.

Петр Акимыч Горелов, купец, умерший, должно быть, еще до войны, каким-то непостижимым образом существовал вне времени и подбирался к нему.

И убежище, которое так тщательно выбирал Алексей, его тихая берлога, его дом-исповедник, превратилось в ловушку, из которой, судя по всему, не было выхода. Он сам, своими руками, снял этот дом. Сам нашел приемник. Сам ответил на зов. Сам указал убийце путь. Сам вырыл себе могилу в чужом времени.

Глава третья. Голоса в крови

Алексей не спал почти трое суток, но сон не шел. Стоило смежить веки, как перед внутренним взором вставала одна и та же картина: он сам, бледный как полотно, с черной дырой в груди, глядит остекленевшими глазами в низкий свод подвала. И голос Горелова, вибрирующий, вкрадчивый, проникающий под черепную коробку, нашептывал: «Ты же сам его и нашел… сам… сам…» Эхо этого шепота, казалось, поселилось в стенах дома, и стоило лишь прислушаться, как оно начинало сочиться из каждой щели. Он лежал на продавленном диване в гостиной, уставившись в грязный потолок, и чувствовал, как по вискам медленно, но неумолимо растекается холод. Холод, который не имел ничего общего с температурой воздуха. Это был холод обреченности.

Утренний свет, пробивавшийся сквозь немытые стекла, не принес облегчения. Он лишь четче обрисовал контуры катастрофы. Вчерашняя запись в блокноте лежала на полу у дивана: «Тело в яме. Причина смерти — ножевое. Горелов — убийца. Я — следующая жертва». Сухие, протокольные фразы, которыми он пытался отгородиться от безумия, теперь выглядели нелепо. Словно записи натуралиста, который, попав в пасть ко льву, скрупулезно описывает его зубы.

Первым осознанным желанием было бежать. Бросить все, сесть в машину и уехать как можно дальше, затеряться в шумном городе, где нет старых домов, скрипучих половиц и проклятых радиоприемников. Он даже встал, натянул куртку, схватил ключи от внедорожника и вышел на крыльцо. Утренний холод обжег щеки, запах хвои и прели ударил в нос, но уже не бодрил, а душил. Он подошел к машине, дернул ручку двери. Заперто. Он нажал кнопку на брелоке — тишина. Аккумулятор сел в ноль. Даже лампочки на панели не загорелись, словно кто-то выпил из машины всю жизнь, оставив лишь мертвый металлический остов.

Он обошел внедорожник кругом, бессмысленно пиная колеса. Может, просто провода окислились? Он открыл капот, уставился на двигатель с той смесью отчаяния и злости, которая предшествует капитуляции. Все было на месте, но аккумулятор был не просто разряжен — он был холоден и мертв, словно камень. Ни искры. Ни намека на электричество. Как и приемник.

Тогда он решил идти пешком. Десять километров до поселка — не расстояние. Но стоило ему ступить за калитку, как дорога, еще вчера накатанная, с четкими колеями, показалась размытой, заросшей, словно ею не пользовались годами. Ветки кустов сомкнулись над тропой, образуя темный тоннель, в глубине которого клубился туман. И в этом тумане ему почудилось движение. Не звериное — человеческое. Массивная фигура, стоящая неподвижно, скрестив руки на груди, и наблюдающая. Ждущая. Он замер, сердце бешено заколотилось. Фигура не двигалась, но в ее неподвижности было больше угрозы, чем в стремительном броске. Алексей попятился, споткнулся о корень и, не помня себя, бросился обратно к дому. Захлопнул дверь, задвинул тяжелый засов. Сел на пол в прихожей, привалившись спиной к стене, и задышал часто, поверхностно, как загнанный зверь. Бежать было некуда. Дом не отпускал.