Академия Перекрёстков: Шёпот пустоты

— Я понял, — перебил Элио. — Я не вернусь. Просто спросил.

Вейл кивнул — коротко, удовлетворённо.

— Тогда идём. Нам около получаса через нейтральную зону. Я проведу тебя, но ты должен запомнить правила. Их три.

Элио машинально потянулся к рюкзаку, где лежала тетрадь по истории, — он привык записывать важное. Но Вейл покачал головой.

— Записывать не нужно. Запомнишь. Первое правило: не сходи с брусчатки. Ты видишь брусчатку?

Элио посмотрел под ноги. Брусчатка была старой, неровной, с проросшим между камнями мхом — серебристым, чуть светящимся. Она убегала вперёд, петляя между туманных стен, и терялась в дымке.

— Вижу.

— Не сходи с неё. Ни при каких обстоятельствах. Даже если увидишь что-то интересное. Даже если услышишь, как кто-то зовёт тебя по имени. Даже если тебе покажется, что на брусчатке опасно, а рядом — безопасно. Это ложь. Брусчатка — единственное, что держит форму в нейтральной зоне. Всё остальное — зыбь.

— Зыбь?

— Пространство, которое ещё не решило, чем хочет быть. Сегодня это стена. Завтра — яма. Через час — чей-то кошмар, оживший и голодный. Брусчатка стабильна. Она проложена Архитектором тысячу лет назад и с тех пор не менялась. Держись её — и дойдёшь. Сойди — и я не гарантирую, что смогу тебя найти.

Элио сглотнул.

— Понял. Второе правило?

— Ничего не трогай. Что бы ты ни увидел — не трогай. Многие вещи в Изнанке выглядят как предметы, но на самом деле это сущности. Они притворяются. Иногда очень убедительно. Сувенир, который ты захочешь взять на память, может оказаться чьим-то глазом. Или чьим-то голодом.

— А третье?

Вейл помолчал. Потом повернулся к Элио и посмотрел ему прямо в глаза. В серых зрачках снова мелькнула тень — та самая, которую Элио заметил ещё дома.

— Третье правило: если я скажу «замри» — ты замираешь. Не спрашиваешь почему. Не оглядываешься. Не дышишь. Просто замираешь и ждёшь, пока я не скажу «можно». Это понятно?

— Понятно.

— Хорошо. Тогда идём.

И они пошли. Брусчатка была неровной, и идти по ней приходилось осторожно. Элио смотрел под ноги, стараясь не оступиться, но краем глаза всё равно замечал, что творилось вокруг. А творилось многое.

Сначала они миновали дерево, которое росло вниз кроной. Огромное, с толстым стволом и мощными ветвями, оно уходило корнями в небо — или в то, что здесь заменяло небо. Корни извивались в белёсом свечении, как змеи, и с них капало что-то серебристое. Элио хотел остановиться и рассмотреть, но Вейл шёл вперёд, не замедляясь, и Элио пришлось нагнать его почти бегом.

Потом они прошли мимо фонтана. Фонтан был каменным, с чашей в виде раскрытой ладони, и бил он не водой, а светом. Свет лился через край, стекал на брусчатку и растекался лужицами, которые тут же испарялись, оставляя после себя запах озона. У фонтана сидела женщина в белом платье, склонив голову. Элио не видел её лица, но чувствовал, что она плачет. Её плечи вздрагивали. Ему захотелось подойти, спросить, что случилось, — но Вейл даже не посмотрел в её сторону.

— Не трогай, — сказал он, не оборачиваясь. — Это Плакальщица. Она сидит здесь двести лет. Если подойдёшь — будешь сидеть рядом с ней ещё столько же.

Элио ускорил шаг. Дальше была лестница. Она начиналась прямо посреди брусчатки — ступени уходили вверх и вниз одновременно, в зависимости от того, с какой стороны на неё смотреть. Элио посмотрел слева — лестница вела наверх, к какой-то арке в тумане. Посмотрел справа — та же лестница уходила вниз, в темноту, откуда тянуло холодом.

— Не смотри на неё слишком долго, — сказал Вейл. — Лестницы Изнанки — это не пути. Это идеи путей. Если будешь смотреть, она может решить, что ты хочешь по ней пойти. И тогда она тебя поведёт.

— Куда?

— Не знаю. Никто не возвращался, чтобы рассказать.

Элио отвёл взгляд и больше не смотрел. Они шли, и туман вокруг них то сгущался, то расступался. Временами Элио казалось, что он видит в тумане лица — незнакомые, размытые, с пустыми глазами. Они появлялись на секунду и исчезали, как отражения в запотевшем зеркале. Один раз он явственно услышал своё имя — его произнёс женский голос, тихий и ласковый, похожий на мамин. Элио вздрогнул и чуть не сошёл с брусчатки. Вейл схватил его за плечо.

— Это не она, — сказал он. — Это Шептун. Мелкая сущность, питается тоской по дому. Игнорируй.

— Легко сказать, — пробормотал Элио.

— Легко сделать, — ответил Вейл. — Просто помни: твоя мама сейчас дома. Она жива, здорова и печёт имбирное печенье. А это — просто голос в тумане, который хочет, чтобы ты сошёл с тропы.

Элио глубоко вдохнул, выдохнул и пошёл дальше. Голос повторил его имя ещё раз, потом ещё — и затих, обиженно или разочарованно.

Через некоторое время брусчатка вывела их на небольшую площадь. Посередине стояли часы — огромные, вокзальные, с римскими цифрами на циферблате. Они шли против часовой стрелки. Секундная стрелка дёргалась, отсчитывая время назад, и с каждым её движением в воздухе раздавался тихий щелчок.

— Это Часы Ожидания, — сказал Вейл. — Здесь можно передохнуть. Площадь стабильна.

Элио с облегчением опустил чемодан на брусчатку. Рука затекла. Он потёр запястье и огляделся. Площадь была круглой, вымощенной тем же камнем, что и тропа. Вокруг стояли пустые скамейки — чугунные, с витыми ножками. На одной лежала забытая книга. На другой — пара перчаток. Вейл заметил его взгляд.

— Не трогай, — напомнил он.

— Я помню.

Элио сел на скамейку и перевёл дух. Часы щёлкали. Секундная стрелка ползла влево. Минутная — вправо. Часовая стояла на месте.

— Почему они идут назад? — спросил Элио.

— Потому что в Изнанке время — это не линия. Это поле. Оно течёт в разные стороны, иногда зацикливается, иногда останавливается. Часы это чувствуют и показывают. Сейчас время идёт вспять — значит, где-то поблизости есть воспоминание, которое отказывается умирать.

— Чьё?

— Не знаю. Может быть, твоё. Может быть, моё. Может быть, того, кто оставил эту книгу сто лет назад.

Элио посмотрел на книгу. Потёртая обложка, выцветшие буквы. Названия не разобрать. Ему снова захотелось подойти и взять её — просто чтобы узнать, о чём она. Но он вспомнил правило и остался сидеть.

— Мистер Вейл, — сказал он. — Можно вопрос?

— Можно. Но не «мистер». Просто Вейл. Или Сайлас. Я не профессор и не лорд.

— Вейл. Вы сказали, что моя магия — это Проводник-Пустота. Что это значит? Почему у других Проводники — это способности, а у меня — пустота?

Вейл сел на скамейку напротив. Он достал из кармана пальто трубку — старую, пенковую, с вырезанной на чашечке совой, — но не закурил, просто повертел в пальцах.

— Проводник — это связь с Изнанкой, — сказал он. — У большинства магов эта связь имеет форму. У меня — чутьё на историю предметов. У моего коллеги — способность слышать ложь. У тебя — способность слышать вероятности.

— Но почему это называется Пустотой?

— Потому что вероятность — это то, чего ещё нет. Это пространство, где ничего не решено. Где всё возможно, но ничто не предопределено. Твой Проводник — это не способность что-то делать. Это способность видеть все варианты того, что можно сделать. Это дар и проклятие одновременно.

— Почему проклятие?

Вейл повертел трубку.

— Потому что видеть все варианты — значит не иметь покоя. Ты будешь знать, что могло бы быть. Ты будешь видеть смерть за секунду до того, как она могла бы случиться. Ты будешь слышать слова, которые никогда не будут сказаны. Это тяжело. Некоторые Пустоты сходили с ума. Некоторые замыкались в себе и переставали говорить. Некоторые... — он помолчал. — Некоторые становились очень могущественными. Но счастливыми — никогда.

Элио почувствовал, как холодок пробежал по спине. Не от страха — от одиночества. Он всегда чувствовал себя немного чужим в Колвиче, немного не на своём месте. Теперь он знал почему.

— А Архитектор? — спросил он. — Тот, кто создал Перекрёсток. У него тоже была Пустота?

Вейл поднял глаза. Впервые за всё время он посмотрел на Элио с искренним удивлением.

— Откуда ты знаешь про Архитектора?

— Вы упомянули его. Сказали, что брусчатку проложил Архитектор тысячу лет назад.

— Я сказал — и ты запомнил, — Вейл покачал головой. — А говорил, что не готов к школе магии. У тебя чутьё на важное, Уиллоу. Это хороший знак. И да — говорят, у Архитектора был Проводник-Пустота. Поэтому он смог создать Перекрёсток. Он видел все варианты реальности и выбрал тот, в котором миры разделены.

— А почему он их разделил?

— Потому что до Разделения магия текла свободно. Она была повсюду — в воздухе, в воде, в людях. И она сводила людей с ума. Не всех, но многих. Те, кто не мог контролировать магию, становились её жертвами. Те, кто мог, — тиранами. Мир был полон чудес, но чудеса убивали. Архитектор решил, что человечество не готово к магии. Он создал Разделение — расслоил реальность на Лицевую сторону и Изнанку. Магия ушла сюда, а люди остались там. С тех пор маги рождаются редко. И их учат контролировать Проводников, чтобы они не стали опасны.

— Значит, Архитектор спас человечество.

— Спас, — согласился Вейл. — Но вопрос в том, навсегда ли.

— Что вы имеете в виду?

Вейл встал. Он убрал трубку в карман и поправил воротник пальто.

— Разделение не вечно, — сказал он. — Это как плотина. Она держит воду, но давление растёт. Рано или поздно плотина рухнет. Когда это случится, миры снова сольются. Это называется Великое Схлопывание. И когда оно произойдёт — никто не знает, выживет ли кто-нибудь.

— И когда это случится?

— Этого никто не знает. Может быть, через сто лет. Может быть, через десять. Может быть, — Вейл посмотрел на часы, стрелка которых дёрнулась и замерла, — завтра.

Элио замолчал. Он смотрел на часы, которые шли назад, и думал о том, что мир, в котором он жил всю жизнь, — обычный, понятный, предсказуемый мир — держится на плотине, которая может рухнуть в любой момент. И он, Элио Уиллоу из Колвича, слышит шёпот этой плотины. Чувствует её дрожь.

— Идём, — сказал Вейл. — Нам осталось немного.

Они продолжили путь. Брусчатка становилась шире, ровнее. Туман редел. Впереди, на горизонте, начало проявляться что-то огромное.

Сначала Элио подумал, что это гора. Но гора не могла быть такой правильной — с башнями, шпилями и арками. Потом он подумал, что это город. Но город не мог парить в воздухе, хотя этот и не парил — он просто был. Огромный, невозможный, вросший в ткань реальности, как дерево врастает в землю.

— Академия Перекрёстков, — сказал Вейл. — Твой новый дом.

Элио остановился. Он смотрел и не мог отвести взгляд.

Академия была построена из всего. Из камня, дерева, стекла, металла и чего-то ещё — чего-то, что светилось изнутри. Архитектурные стили смешивались, как в лихорадочном сне. Викторианские эркеры переходили в готические шпили, мраморные колонны — в дубовые галереи, стеклянные купола — в черепичные крыши. Из одних окон лился золотой свет, другие были темны, и в них что-то двигалось — не люди, а тени людей. Над башнями кружили птицы — крупные, чёрные, с размахом крыльев больше человеческого роста.

Но самое странное было не в архитектуре. Самое странное было в том, что Академия одновременно находилась везде и нигде. Она не стояла на земле — она вырастала из тумана, как мираж. Она не имела чётких границ — её стены уходили в дымку и там терялись, и невозможно было сказать, где заканчивается Академия и начинается Изнанка.

— Она... живая? — спросил Элио.

— В некотором смысле, — сказал Вейл. — Перекрёсток — это не просто место. Это точка равновесия между мирами. Она дышит. Она меняется. Она помнит всех, кто здесь жил. Иногда она даже помогает. Иногда — мешает. С ней нужно быть вежливым.

— Вежливым со зданием?

— Вежливым с Перекрёстком. Здание — это просто форма. Суть — в равновесии. Ты стоишь на границе двух миров. Здесь магия и реальность встречаются. Здесь возможно то, что невозможно ни там, ни там. И здесь тебя научат ходить по этой границе.

Они подошли ближе. Теперь Элио видел ворота — огромные, кованые, в три человеческих роста. Они стояли прямо посреди брусчатой площади, не прислонённые ни к какой стене. За ними клубился туман, подсвеченный золотым. На воротах был тот же символ, что на письме: перекрёсток четырёх дорог и глаз в центре.

— Это главный вход, — сказал Вейл. — Атриум Перехода. Когда ты войдёшь, Академия тебя запомнит. Твой Компас, твоё лицо, твой Проводник — всё будет занесено в Книгу Перекрёстка.

— Книгу?

— Артефакт, созданный Архитектором. Она записывает каждого, кто входит в Академию. Говорят, она живая. Говорят, она помнит всех за тысячу лет. Говорят, она иногда ошибается. Но редко.

Вейл подошёл к воротам и приложил ладонь к глазу в центре. Железо загудело. Створки дрогнули и начали расходиться — медленно, торжественно, без единого скрипа. За ними открылся коридор из золотого света. Оттуда пахнуло теплом, деревом и чем-то ещё — книжной пылью, наверное, или воском, или временем.

— Дальше ты идёшь один, — сказал Вейл.

Элио почувствовал, как сжался желудок.

— Один?

— Первый вход — это личное. Академия должна увидеть тебя без посредников. Она примет тебя или нет. Я не могу повлиять на это.

— А если она не примет?

Вейл помолчал.

— Такое случается редко. Очень редко. Но если Академия тебя отвергнет, ворота не откроются. Ты останешься здесь, и я отведу тебя обратно. Ты вернёшься домой и будешь жить как жил. Только шёпот станет громче, и однажды...

— Я понял, — сказал Элио. — Не надо продолжать.

Он поправил рюкзак, взял чемодан и шагнул к воротам. Ноги дрожали. Сердце колотилось. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и неуверенности, пульсировало что-то ещё. То самое, что заставило его коснуться печати на конверте. То самое, что заставило его шагнуть в стекло автобусной остановки. То самое, что шептало ему: «Ты на правильном пути».

Он вошёл в золотой свет.

Глава 4. Атриум Перехода

Атриум был огромен. Это было первое, что понял Элио, когда его глаза привыкли к свету. Второе — что Атриум был невозможен.

Потолок терялся в вышине. Он был одновременно близко и далеко, и глаз не мог сфокусироваться на нём. Стеклянный купол над головой показывал небо, но это было не то небо, которое Элио видел снаружи. Звёзды были незнакомыми, созвездия — чужими. Одна звезда, ярче остальных, пульсировала, как сердце, и от неё исходило тепло.

Стены Атриума были круглыми и уходили вверх ярусами галерей, балконов и переходов. От центра, где стоял Элио, расходились десятки арок — высоких, украшенных резьбой. За каждой аркой виднелся коридор, и каждый коридор был освещён по-своему. Где-то горели факелы, где-то — свечи, где-то — холодный магический свет, похожий на люминесцентные лампы, но мягче. Одна арка вела в темноту, и в этой темноте что-то двигалось — медленно, ритмично, как дыхание спящего зверя.

Пол под ногами был выложен чёрной и белой плиткой в шахматном порядке. Плитка была тёплой — Элио чувствовал тепло даже сквозь подошву ботинок. Она пульсировала в такт звезде под куполом, и от этого казалось, что Атриум живой. Что он дышит.

В центре Атриума возвышались часы. Это были не просто часы — это была башня высотой метра три, собранная из медных шестерёнок, пружин и маятников. Огромный циферблат был обращён к входящему, и на нём вместо цифр были слова: «Стабильно», «Зыбко», «Тревога», «Крах». Единственная стрелка дрожала на границе между «Стабильно» и «Зыбко». Элио заметил, что она чуть-чуть сдвинута к «Зыбко» — совсем чуть-чуть, на волосок.

Вокруг часов стояли люди. Их было около тридцати — подростки примерно одного с Элио возраста, с чемоданами, рюкзаками и саквояжами. Они стояли группами и поодиночке, и по их лицам было видно: одни волнуются, другие скучают, третьи пытаются не показывать, что им страшно. Родители жались у дальней стены — мужчины и женщины в дорогой одежде, некоторые в мантиях, некоторые в обычных костюмах, — и провожали детей взглядами.

Элио оглядел толпу. Его внимание привлекли несколько человек.

Девочка с огненно-рыжими волосами, собранными в небрежный пучок, из которого торчала вязальная спица. Она была невысокой, ладной, с круглым веснушчатым лицом и огромными карими глазами, которые сейчас горели восторгом. Она что-то увлечённо рассказывала стоявшей рядом темноволосой девушке, активно жестикулируя. Девушка слушала молча, опустив голову. У неё были короткие, неровно остриженные волосы, бледная кожа и тёмные глаза, которые смотрели в пол. Она стояла чуть поодаль, в тени арки, и казалась меньше, чем была на самом деле, — как будто пыталась занимать как можно меньше места.

Чуть в стороне от толпы стоял высокий парень с иссиня-чёрными волосами, зачёсанными назад. У него была идеальная осанка, дорогая форма (Элио заметил, что ткань отличается от той, что носили остальные) и булавка с крошечным зеркальцем на лацкане. Он стоял один, скрестив руки на груди, и смотрел на часы с выражением лёгкой скуки, как человек, который видел всё это сто раз и не ждёт ничего нового.

Элио перехватил его взгляд. Парень чуть приподнял бровь — не то приветствие, не то оценка, — и отвёл глаза.

— Новобранцы, — раздался голос за спиной. — Каждый год одно и то же.

Элио обернулся. Рядом стоял парень лет семнадцати, в тёмно-синей форме с серебряным кантом. У него были светлые, торчащие во все стороны волосы, открытое, дружелюбное лицо и озорная улыбка. От него пахло мятой и кофе.

— Я Джаспер Холт, — сказал он, протягивая руку. — Но все зовут меня Джаз. Третий курс, Крыло Состояний. Ты новенький?

— Элио Уиллоу, — сказал Элио, пожимая руку. — И да, новенький.

— Приехал один? Без семьи?

— Моя семья — Глухие, — сказал Элио.

Джаз присвистнул. Получилось мелодично.

— Ничего себе. Давно у нас не было Глухих. Последний был... дай вспомнить... лет десять назад? Или двадцать? Короче, давно. Ну, держись. Будет интересно.

— Ты уже говорил.

— Потому что это правда. — Джаз хлопнул его по плечу. — Если что — обращайся. Я в Крыле Состояний, это западная арка. Там всегда есть печенье.

Он уже собирался уйти, но задержался.

— Слушай, — сказал он, понизив голос. — Ты не бери в голову насчёт Глухих. Здесь это не важно. Важно только то, какой у тебя Проводник. Всё остальное — шелуха.

— А если Проводник — Пустота? — спросил Элио.

Джаз замер. Его улыбка на секунду погасла, но тут же вернулась — правда, теперь в ней было больше любопытства, чем беззаботности.

— Пустота? — переспросил он. — Ты серьёзно?

— Серьёзно.

Джаз посмотрел на него долгим взглядом. Потом снова хлопнул по плечу — на этот раз мягче.

— Тогда тебе точно понадобится печенье, — сказал он. — Много печенья. Заходи.

И исчез в толпе. Элио остался стоять у входа, переваривая разговор. Значит, Пустота — это не просто редкость. Это что-то, о чём знают все. Что-то, что вызывает реакцию.

Он снова посмотрел на часы. Стрелка дрогнула и чуть-чуть сдвинулась к «Зыбко». Элио показалось, что это из-за него.

Гул голосов стих внезапно, как по команде. Элио обернулся и увидел, что в центре Атриума, прямо перед часами, появился человек. Он вышел из арки, которую Элио не заметил раньше, — узкой, тёмной, без светящихся указателей.

Человек был высок и худ. Чёрная мантия с серебряной оторочкой висела на нём как на вешалке. Лицо — узкое, с резкими морщинами, идущими от носа к уголкам рта. Волосы угольно-чёрные, зачёсанные назад, с двумя серебряными прядями на висках — идеально ровными, как нарисованными. Но глаза были самым заметным. Бледно-янтарные, почти жёлтые, с вертикальным зрачком. Кошачьим. Или змеиным.

Элио моргнул. Ему показалось, или зрачки действительно были вертикальными?

— Добро пожаловать, — сказал человек, и голос его разнёсся по Атриуму без всякого усилия. Он был плавным, глубоким, с лёгкой хрипотцой, как у диктора на ночном радио. — Меня зовут советник Эбен Грейвз. Я представляю Совет Магов и приветствую вас от его имени.

Он обвёл толпу взглядом. Его жёлтые глаза скользили по лицам, и Элио показалось, что на нём взгляд задержался чуть дольше, чем на других. На долю секунды. Но этого хватило, чтобы шёпот в голове проснулся. «Он знает. Он видит тебя. Будь осторожен».

Элио вздрогнул. Шёпот молчал с тех пор, как он вошёл в Атриум. Теперь он вернулся — и звучал тревожно.

— Сегодня вы вступаете в Академию Перекрёстков, — продолжал Грейвз. — Для многих из вас это семейная традиция. Ваши родители, деды и прадеды стояли на этом самом месте и слушали эти самые слова. Для кого-то это неожиданность. Дар, проснувшийся в семье Глухих. Редкость — но не аномалия. Академия принимает всех.

Он чуть улыбнулся. Улыбка была тёплой. Глаза остались холодными.

— Сейчас вы пройдёте Церемонию Инициации. Ваши Проводники будут пробуждены — те, у кого они ещё не пробудились, — и каждому из вас будет указано Крыло. Помните: Крыло не выбирают. Крыло выбирает вас. Сопротивляться бессмысленно. Бояться — нормально.

Он сделал паузу. Элио заметил, что многие в толпе переглядываются. Девушка с рыжими волосами сжала руку темноволосой. Высокий парень с зеркальной булавкой смотрел прямо перед собой, но его пальцы, скрещенные на груди, напряглись.

— Да начнётся Инициация, — произнёс Грейвз и отступил в сторону.

Из разных арок вышли четыре фигуры.

Первым шёл мужчина в серебристой мантии. Он был широкоплечим, с грубым, обветренным лицом и шрамом через левую щёку. Его левая рука была протезом из живого дерева — пальцы шевелились, как настоящие. Он двигался как солдат: чётко, скупо, без лишних движений. Элио сразу понял, что этот человек видел битвы. Настоящие битвы, не учебные.

Второй была женщина в тёмно-зелёной мантии. Высокая, худая, с платиновыми волосами, уложенными в строгий пучок. Её глаза были стального цвета, и она смотрела на мир с лёгким прищуром, как будто всё вокруг было немного не в фокусе. Элио заметил, что её отражение в мраморном полу выглядит иначе — отражение было одето в синее, а не в зелёное.

Третьей была миниатюрная женщина с короткой стрижкой и тёплыми карими глазами. Она была в переднике с бесчисленными карманами, из которых торчали пробирки и пучки трав. От неё пахло зелёным чаем и мятой. Она улыбалась — единственная из четырёх, кто улыбался искренне, а не по протоколу.

Четвёртый был в тёмно-фиолетовой мантии. Высокий, с длинными пальцами и мягкой, почти печальной улыбкой. Его тень на полу была длиннее, чем нужно, и Элио показалось, что она шевелится не в такт движениям хозяина. Четыре декана. Четыре Крыла.

Мужчина с деревянной рукой вышел вперёд.

— Меня зовут профессор Атлас Корвус, — произнёс он резким, отрывистым голосом. — Я декан Защитных Искусств и буду вести Церемонию. Слушайте внимательно, потому что повторять я не буду.

Он обвёл толпу взглядом. Его глаза — серые, холодные — задержались на Элио.

— Сейчас каждый из вас по очереди подойдёт к Часам Перехода. Вы коснётесь циферблата правой рукой. Часы пробудят ваш Проводник — или подтвердят его, если он уже пробуждён, — и определят Крыло. Это не больно. Обычно.

— Обычно? — переспросил кто-то из толпы.

— Бывают исключения, — сказал Корвус. — Не бойтесь. Слушайте, что говорят Часы, и не сопротивляйтесь. Чем сильнее вы сопротивляетесь, тем больнее будет.

Он поднял деревянную руку. Пальцы сжались в кулак.

— Начинаем. Первый — Томас Эшфорд.

Парень с квадратным лицом и упрямым подбородком вышел из толпы. Он шагал уверенно, но Элио видел, как дрожат его руки. Томас подошёл к Часам, поднял правую руку и прижал ладонь к циферблату.

Часы загудели. Низкий, вибрирующий звук разнёсся по Атриуму. Стрелка дрогнула и поползла к «Тревоге». Томас побледнел, но руку не отдёрнул. Через несколько секунд гул стих, и циферблат вспыхнул фиолетовым.

— Крыло Договора, — объявил Корвус.

Томас выдохнул и отошёл, потирая ладонь. Следующим был кто-то ещё — Элио не запомнил имя. Циферблат вспыхнул синим. Крыло Отражений. Потом горчичным — Состояния. Потом зелёным — Слово. Процедура повторялась раз за разом, и каждый раз Элио ждал, что Часы среагируют как-то иначе, но всё шло по шаблону.

Девочку с рыжими волосами вызвали одной из первых. Элио услышал её имя — Финнола О'Хара, но она тут же поправила Корвуса: «Финн, просто Финн». Она подошла к Часам, коснулась циферблата — и он немедленно вспыхнул тёплым горчичным светом. Финн просияла и, проходя мимо, шепнула темноволосой девушке: «У нас семейное». Та не ответила, но уголки её губ дрогнули.