Хроники Хранителя. Кровь Предтеч

— купил дом и обнаружил люк в подвале.

— Он жил один? — спросила Элен.

— Всегда. Говорил, что пустыня — его жена, а тайны — его дети. — Тарек усмехнулся. — Он был странным человеком. Но хорошим. Таких, как он, сейчас не делают.

Через полчаса они остановились перед деревянной дверью, обитой железными полосами. Тарек нажал на скрытую пружину, и дверь отворилась. Они вошли в подвал.

Здесь всё было по-прежнему — Анри узнал стеллажи с книгами, стол, заваленный бумагами, старую лампу с потухшим фитилём. В углу стоял сундук, которого он не помнил. Тарек открыл его.

— Здесь всё, что осталось от Жака-Эмиля. Дневники. Карты. Письма. — Он достал толстую тетрадь в кожаном переплёте. — Особенно это. Он писал её последние месяцы. Называл «Завещание хранителя». Я не читал — он просил не открывать, пока не придёшь ты.

Анри взял тетрадь. Страницы были исписаны знакомым почерком — размашистым, с длинными хвостами букв. Он открыл первую страницу и прочитал вслух: «Анри. Если ты читаешь это, значит, я мёртв, а ты стоишь в моём подвале. Не удивляйся — я давно знал, что этот день настанет. Пустыня предупредила меня.

Она всегда предупреждает тех, кто умеет слушать.То, что я скажу сейчас, важно.

Важнее всего, что ты когда-либо слышал. Ты — хранитель. Это не метафора. Это факт. В твоей крови есть то, чего нет у других людей. То, что связывает тебя с

Предтечами — народом, который жил на Земле задолго до нас. Они создали Ока устройства, способные открывать двери в Ткани. Они были великими учёными, инженерами, магами — называй как хочешь. Но они совершили ошибку. Они открыли дверь, которую не смогли закрыть. И тогда они создали нас — хранителей. Людей, чья кровь может запирать Ока.

Нас было много. Сейчас остались единицы. Я — один из последних. Ты — следующий. После тебя будут другие, но это уже не наша забота.

Первое Око находится в Сахаре. Я искал его тридцать лет и нашёл. Оно под плато Тадемаит, в пещере, которую местные называют "аль-Айн" — Глаз. Я не смог закрыть его в одиночку — для этого нужны двое. Хранитель и... тот, кто его любит. Или кто любит хранителя. Я не знаю точно, как это работает. Древние тексты говорят: "Кровь открывает, кровь закрывает, но только любовь держит дверь на замке". Элен Моро — дочь Шарля. Она найдёт тебя. Помоги ей. Закрой Око. И помни: первая дверь — только начало. Их девять. Девять Ок по всему миру. Найди их. Закрой их. Или всё, что мы знаем, исчезнет. Твой дядя, Жак-Эмиль».

Анри закончил читать и поднял глаза. В подвале было тихо — только где-то наверху, в доме, скрипели половицы под ногами невидимого стража Братства.

— «Кровь открывает, кровь закрывает, но только любовь держит дверь на замке», — повторила Элен. — Что это значит?

— Не знаю, — ответил Анри. — Но, кажется, мы скоро узнаем.

Тарек закрыл сундук и подошёл к лестнице, ведущей наверх.

— Нам пора уходить, — сказал он. — Братство может обыскать дом в любой момент. Нужно готовиться к экспедиции. Если первое Око там, где указал Жак-Эмиль, путь будет неблизким.

— Сколько дней? — спросила Элен.

— На верблюдах — неделя. На аэроплане — несколько часов. Но там, в сердце пустыни, нет места для посадки. Только песок и скалы.

— Значит, придётся садиться на песок, — сказал Анри. — Я сажал «Кодрон» на такыр в Эфиопии. Справлюсь и здесь.

— Тогда идём. — Тарек взял лампу. — У меня есть всё необходимое: вода, провизия, оружие. Выступаем завтра на рассвете.

Они двинулись обратно по подземному ходу. Анри шёл последним, сжимая в руке тетрадь дяди. Слова Жака-Эмиля звучали в голове: «Только любовь держит дверь на замке». Что это за любовь? Любовь к кому? К Элен, которую он знал всего второй день? К небу, которое было его единственной страстью? К мёртвому дяде, который верил в него? Ответа не было. Но он знал, что найдёт его. В Сахаре. У первого Ока.

7

Ночь перед вылетом в пустыню Анри провёл на крыше дома Тарека.

Он не мог спать — так бывало всегда перед дальним перелётом. Организм, привыкший к войне, включал какой-то внутренний механизм бодрствования: сердце билось чуть быстрее обычного, зрение обострялось, мысли текли ясно и холодно, как вода из горного родника. Анри знал: это пройдёт, как только он сядет в кабину и возьмётся за штурвал. Но пока — нужно было просто ждать.

Он лежал на старом ковре, который Тарек расстелил на плоской крыше, и смотрел в небо. Звёзды над Алжиром были не такими, как над Марселем. Они были крупнее, ярче, ближе. Казалось, протяни руку — и заденешь кончиками пальцев холодный свет. Млечный Путь перерезал небосвод, как река, и Анри вспомнил, как в детстве мать рассказывала ему, что это дорога, по которой души умерших уходят в рай. Тогда он верил. Теперь — нет. Теперь он знал: небо — это просто небо. Огромное, пустое, равнодушное. И именно это делало его прекрасным.

Рядом скрипнула дверь. На крышу поднялась Элен. Она была в длинной тунике, которую одолжила у жены Тарека — тихой женщины по имени Фатима, которая не произнесла ни слова за весь вечер, но приготовила им ужин и постелила постели. Элен выглядела иначе, чем днём: без строгого пальто и шляпки, с распущенными волосами, она казалась моложе и уязвимее. Анри поймал себя на мысли, что впервые видит её без брони — той невидимой, но прочной брони, которую она носила с первой минуты их встречи.

— Не спится? — спросил он.

— Как и вам. — Она села рядом, скрестив ноги по-турецки. — Я всё думаю о том, что написал ваш дядя. «Только любовь держит дверь на замке». Это звучит как загадка. Или как пророчество.

— Я не верю в пророчества.

— А во что вы верите?

Анри задумался. Вопрос был простым, но ответа на него он не знал. В Бога он перестал верить на войне — слишком много смертей, слишком много бессмысленных смертей, чтобы списывать их на божественный промысел. В

людей он верил с трудом — люди предавали, лгали, трусили. В себя? Пожалуй, да. В свои руки, которые помнили штурвал. В свою способность принимать решения за доли секунды. В небо, которое никогда не подводило.

— Я верю в небо, — сказал он наконец. — В то, что оно держит меня. Всегда держало.

— Это красиво. Но небо — не человек. Оно не может любить.

— Может, поэтому я ему и верю. — Анри усмехнулся. — Небо не предаёт. Оно просто есть. Всегда.

Элен посмотрела на него долгим взглядом — тем самым, который он уже начал

узнавать. В её серых глазах читалось что-то, чего он не мог расшифровать: любопытство, тревога, может быть, зарождающееся доверие.

— Вы когда-нибудь любили? — спросила она.

Вопрос застал его врасплох. Анри отвёл глаза и уставился на звезду, которая мерцала у самого горизонта.

— Да, — ответил он коротко.

— Что случилось?

— Война. — Он помолчал. — Её звали Изабель. Мы познакомились в шестнадцатом, когда я был в отпуске после ранения. Она работала медсестрой в госпитале в Лионе. У неё были рыжие волосы и смех, который лечил лучше любого лекарства. Мы поженились через месяц. Я был счастлив. По-настоящему счастлив.

— А потом?

— Потом меня снова отправили на фронт. Через полгода я получил письмо. Она умерла от испанки. — Анри закрыл глаза. — Я даже не успел приехать на похороны. Был в небе. Сбивал немцев.

Элен не сказала ничего — просто положила свою ладонь поверх его руки. Жест был лёгким, почти невесомым, но Анри почувствовал его всем телом. Давно — слишком давно — никто не касался его вот так. Не из жалости. Не из вежливости. Просто чтобы быть рядом.

— Мне жаль, — сказала она.

— Мне тоже. Прошло десять лет. Я думал, что забыл. Но, кажется, такое не забывается.

— Не забывается, — подтвердила она. — Мой отец умер три года назад, а я до сих пор иногда просыпаюсь и думаю, что он просто ушёл в горы и скоро вернётся. Потом вспоминаю — и каждый раз это как удар.Они замолчали. В тишине было слышно, как где-то внизу, в доме, тихо переговариваются Тарек и

Фатима на своём гортанном диалекте. Как ветер шевелит листья смоковницы. Как далеко в порту перекликаются ночные сторожа.

— Как вы думаете, — произнесла Элен, — мы справимся?

— Не знаю. Но я знаю, что мы должны попытаться. — Анри повернулся к ней.

— Ваш отец верил в это. Мой дядя верил. А я верю в то, что они не ошибались.

Они были умнее нас.

— Они были старше нас. Это не одно и то же.

— Может быть. Но я предпочитаю думать, что они знали, что делали.

Элен кивнула. Она не убрала руку, и Анри не стал её убирать. Они сидели так — двое почти незнакомых людей на крыше старого дома в Алжире, — и смотрели, как звёзды медленно гаснут перед рассветом. И в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре.

8

Рассвет застал их уже в порту.

Тарек подготовил караван — трёх верблюдов, навьюченных бурдюками с водой, провизией, оружием и запасными канистрами с горючим. Сам он собирался ехать верхом до оазиса Эль-Голеа, где должен был встретить их после того, как они проведут воздушную разведку. План был таков: Анри и Элен летят на «Кодроне» к плато Тадемаит, находят с воздуха пещеру «аль-Айн», ищут место для посадки, а затем подают сигнал Тареку — дымовой шашкой или зеркалом.

Если посадка окажется невозможной, Тарек должен был подойти с караваном и забрать их после вынужденного приземления в пустыне.

— Это безумный план, — сказал Тарек, проверяя упряжь. — Но других у нас нет.

— Безумные планы — моя специальность, — ответил Анри. — На войне я летал на разведку в тыл врага с одним только револьвером и фотоаппаратом. И ничего жив.

— Война — это одно. Пустыня — другое. Пустыня не стреляет, она ждёт. Ждёт, пока ты совершишь ошибку.

— Я не совершу.

— Все так говорят. — Тарек криво усмехнулся. — Ладно. Да пребудет с вами удача. Встретимся у Ока.

Он хлопнул верблюда по боку, и караван двинулся на юг, в сторону песков.

Анри и Элен направились к аэродрому.

«Кодрон» стоял там же, где они его оставили, — целый, заправленный, готовый к вылету. Дежурный офицер (уже другой, не усатый капитан, а молодой лейтенант с прыщавым лицом) проводил их до машины и даже помог уложить в багажный отсек дополнительный бак с горючим.

— Вы точно знаете, куда летите? — спросил он, разглядывая карту, которую Элен держала в руках. — Там, в центре Сахары, ничего нет. Вообще ничего. Только песок.

— Вот его-то мы и ищем, — ответил Анри. — Песок.

Лейтенант пожал плечами и отошёл. Видимо, решил, что все пилоты сумасшедшие, и спорить с ними бесполезно.

Моторы загудели. Пропеллеры завертелись. «Кодрон» вырулил на взлётную полосу и, разбежавшись, взмыл в воздух.

Под крылом снова поплыл Алжир — белый, пыльный, прекрасный. Потом начались пригороды. Потом — поля и виноградники. Потом — пустыня. Настоящая пустыня. Бескрайняя, золотая, мёртвая.

Анри взял курс на юг.

9

Сахара с высоты тысячи метров была похожа на карту, нарисованную безумным картографом: барханы, как волны, застывшие в движении; такыры — ровные, как стол, глинистые равнины; скальные останцы, торчащие из песка, как кости древних чудовищ. Тени были длинными и чёткими — солнце ещё не поднялось в зенит, и каждый предмет отбрасывал на песок свой тёмный двойник. Элен следила за картой. Она отмечала ориентиры — высохшие русла рек, одинокие скалы, цепочки барханов, — сверяясь с пометками, которые оставил Жак-Эмиль.

— Через двадцать минут будет старый колодец, — сказала она, перекрикивая гул мотора. — Дядя писал, что от него нужно взять курс на юго-восток, к двойной скале. Она похожа на верблюжьи горбы.

— Вижу, — ответил Анри, вглядываясь в горизонт.

Двойная скала действительно напоминала верблюжьи горбы — два почти одинаковых пика, соединённых пологой седловиной. Анри заложил вираж и повёл машину к ней.

— От скалы — ещё сорок километров к востоку, — продолжала Элен. — Там должно быть плато Тадемаит. Огромное, как стол. И где-то на его краю — вход в пещеру.— Как мы его найдём? Пещера — не ориентир. Это дыра в скале.

— Дядя писал, что вход отмечен. Тремя камнями, поставленными друг на друга.

Как пирамидка.

— Пирамидка в пустыне, — Анри покачал головой. — Очень заметно.

— Других ориентиров нет.

Они летели ещё час. Солнце поднялось выше и теперь палило нещадно. В кабине становилось жарко, несмотря на открытые боковые стёкла. Анри расстегнул куртку. Элен сняла шляпку и обмахивалась картой. Они оба молчали — говорить в такую жару не хотелось, каждое слово стоило усилий. Наконец впереди показалось плато. Оно возвышалось над песками, как гигантский корабль, севший на мель: плоская вершина, обрывистые края, слоистые стены, изрезанные ветром и временем. Анри снизился до пятисот метров и повёл машину вдоль края плато, высматривая вход.

— Вон там! — Элен вдруг указала вниз.

Анри посмотрел. У подножия плато, на небольшой каменистой площадке, стояла пирамидка из трёх камней. Рядом чернел провал пещеры — узкий, как щель, едва заметный среди скал.

— Аль-Айн, — прошептала Элен. — Глаз.

Анри зашёл на посадку. Это было непросто: площадка перед пещерой была маленькой, усыпанной камнями, с уклоном в сторону барханов. Он сделал круг, примериваясь, потом второй. На третьем круге решился.

«Кодрон» коснулся земли, подпрыгнул на камнях, клюнул носом, но Анри удержал машину. Колёса проскрежетали по гравию и замерли в нескольких метрах от входа в пещеру.

Тишина. Только ветер, метущий песок, и далёкий крик какой-то птицы.

Анри выключил моторы. Руки дрожали от напряжения. Он стащил шлем и вытер пот со лба.

— Приехали, — сказал он.

Элен уже выбиралась из кабины. В руках она держала фонарь и книгу отца. Анри взял револьвер, флягу с водой и амулет дяди. Они подошли ко входу. Пещера была тёмной и холодной. Из неё тянуло сыростью — странный контраст с сухим жаром пустыни. Анри зажёг фонарь и посветил внутрь. Коридор уходил вниз, в темноту, и на его стенах, выбитые прямо в камне, виднелись символы — глаз, спираль, круг. Те самые, что он видел в книге. Те самые, что были на амулете.

— Мы на месте, — сказала Элен. Голос её дрожал — то ли от волнения, то ли от холода. — Око ждёт.

Анри взял её за руку.

— Идём, — сказал он. — Вместе.

Они шагнули в темноту.

10

Спуск занял около часа. Коридор петлял, разветвлялся, но символы на стенах — глаз, спираль, круг, — служили указателями, и Анри с Элен шли по ним, как по путеводной нити. Воздух становился холоднее. Фонарь выхватывал из темноты то барельеф, изображавший странных существ с удлинёнными головами, то нишу с каменной чашей, то россыпь костей на полу.

— Это место древнее, чем всё, что я видела, — прошептала Элен. — Отец писал, что Предтечи жили десять тысяч лет назад. Но здесь... здесь может быть гораздо старше.

— Десять тысяч, двадцать — какая разница? — Анри шёл, держа револьвер наготове. — Главное — найти Око и закрыть его.

— Вы говорите так, будто это просто.

— Я не говорил, что это просто. Я говорил, что это нужно сделать.

Коридор кончился внезапно. Они вышли в зал.

Анри замер.

Зал был огромен — гораздо больше, чем тот, что он видел в Эфиопии, четыре года назад. Сводчатый потолок терялся в темноте, стены покрывали тысячи символов, а пол был выложен чёрными плитами, отполированными до зеркального блеска. В центре зала, на возвышении, висело Око.

Оно было точно таким, как описывал дядя: чёрный кристалл, метра три в поперечнике, висящий в воздухе без всякой опоры. Внутри кристалла пульсировал фиолетовый свет — медленно, ритмично, как бьющееся сердце.

Символы на его поверхности — те же глаз, спираль, круг — вспыхивали и гасли, создавая иллюзию, что Око моргает. Смотрит. Ждёт.

— Боже мой, — выдохнула Элен.

— Не боже, — поправил Анри. — Предтечи.

Они подошли ближе. Вблизи кристалл казался ещё более живым. В его глубине двигались тени — неясные, зыбкие, как воспоминания о снах. И звук — низкий, вибрирующий, — исходил от него, заполняя зал до краёв.— Дядя писал, что для закрытия нужны двое, — сказал Анри. — Хранитель и тот, кто его любит.

— Я не знаю, люблю ли я вас, — честно ответила Элен. — Я знаю вас второй день.

— Я тоже не знаю. Но, может быть, любовь — это не только романтика. Может

быть, это... доверие. Готовность идти до конца. То, что мы делаем сейчас.

Элен посмотрела на него. В свете Ока её глаза казались бездонными.

— Тогда я готова. Что нужно делать?

— Дядя написал: «Кровь открывает, кровь закрывает». Нужно коснуться кристалла — и произнести слова. «Анам-кара. Илу-тани. Шем-ахери». Это значит: «Я — ключ. Я — дверь. Я закрываю».

— Откуда вы знаете эти слова?

— Мне показали их. Там, в Алжире. Четыре года назад. — Анри не стал вдаваться в подробности. — Готовы?

Элен кивнула.

Они подошли к кристаллу. Анри вынул нож, полоснул по ладони — кровь закапала на чёрные плиты. Элен сделала то же самое, не колеблясь. Они взялись за руки — окровавленные ладони соприкоснулись, — и вместе коснулись кристалла.

Холод ударил, как ток. Анри задохнулся, но не отдёрнул руку. Элен вскрикнула, но тоже осталась на месте. Кристалл вспыхнул — фиолетовый свет залил зал, ослепительный, всепроникающий. Символы на его поверхности закружились в бешеном хороводе.

— Анам-кара! — выкрикнул Анри. — Илу-тани! Шем-ахери!

Элен повторила за ним — сначала тихо, потом громче, и наконец они произносили слова вместе, в унисон, как молитву. Трижды. Как требовал ритуал.

На третьем повторе кристалл задрожал. Фиолетовый свет сменился белым, потом чёрным — и Око погасло. Символы исчезли. Гул стих. Кристалл стал просто камнем — чёрным, мёртвым, холодным.

Анри и Элен отшатнулись. Руки их всё ещё были сжаты, кровь смешалась, и в этом смешении было что-то правильное. Что-то, что древние называли «любовь держит дверь на замке».

— Получилось? — прошептала Элен.

— Получилось, — ответил Анри.

Они стояли в тишине мёртвого зала, глядя на мёртвый кристалл. Первое Око было закрыто. Впереди были ещё восемь.

Но это было позже. А сейчас — сейчас они просто дышали. Просто жили. Просто держались за руки, не в силах разжать пальцы. Наверху, над плато, солнце клонилось к закату. Ветер шевелил песок. Караван Тарека приближался к пещере. А в Марселе шёл дождь, и в пустом ангаре сиротливо стоял верстак, на котором лежала забытая кем-то карта с пометкой:

«Первое Око закрыто».

Глава 2. Тайна Шарля Моро

1

Париж встретил их дождём — мелким, затяжным, октябрьским, который, казалось, шёл здесь всегда и будет идти вечно. Серое небо висело над городом, как промокшее одеяло, Сена несла мутную воду, листья каштанов на бульварах пожелтели и осыпались, не дожидаясь настоящих холодов. Анри стоял у окна маленького кафе на улице Сен-Жак и смотрел, как прохожие кутаются в пальто и прячутся под зонтами. Он не любил Париж. Слишком много людей, слишком много шума, слишком много воспоминаний. Война закончилась девять лет назад, но здесь, в столице, она всё ещё чувствовалась — в инвалидах на костылях, просящих милостыню у дверей метро, в женщинах в трауре, в памятниках павшим, которые стояли на каждой площади. Париж был городом-музеем, городом-кладбищем, и Анри всегда торопился покинуть его.

Но сейчас уезжать было нельзя. Сейчас они искали ответы.

Прошло три недели с тех пор, как они закрыли первое Око в Сахаре. Три недели, наполненных лихорадочной работой: отчёты, карты, расшифровка дневников Жака-Эмиля. Тарек остался в Алжире — сказал, что нужно присмотреть за домом дяди и собрать сведения о передвижениях Братства в

Северной Африке. Анри и Элен отправились в Париж — туда, где хранился главный архив Шарля Моро.

— Вот, — Элен положила на стол толстую папку, перевязанную выцветшей лентой. — Это всё, что отец собрал за последние годы. Я не открывала её с

момента его смерти.

Они сидели в читальном зале Национальной библиотеки — огромном помещении с куполообразным потолком, где даже шёпот казался кощунством.

За соседними столами склонялись над книгами студенты и профессора. Никто не обращал на них внимания. Анри развязал ленту и открыл папку.

Внутри лежали бумаги — десятки, сотни листов, исписанных тем же размашистым почерком, что и письма Жака-Эмиля. Карты. Зарисовки.

Фотографии. Газетные вырезки. Анри взял верхний лист. Это было письмо — без даты, без подписи, написанное на дешёвой бумаге, пожелтевшей от времени.

«Шарль. Ты был прав. Второе Око существует. Я нашёл его в горах Эфиопии, там, где Голубой Нил вырывается из озера Тана. Оно скрыто в пещере, которую местные называют "Йеха-Медер" — Глаз Земли. Но я не смог приблизиться.

Стража всё ещё активна. Нужна кровь хранителя. Ты знаешь, что делать. Ж.-Э.».