Пятый дар Варвары

— …сиятельный князь Потёмкин вручил ему эмалевую табакерку, – Тумановский замолчал, ожидая хоть какого-то ответа, и тётка снова пребольно ткнула племянницу в бок.

Они стояли перед огромным – в человеческий рост, портретом какого-то важного предка. Предок был пузат, неказист, но высокомерно взирал на гостей со стены.

— Какая честь! – слишком воодушевлённо выпалила девушка. – Не всякий удостоится столь высокой оценки своих… своей…

— Табакерку я вам обязательно покажу, а пока позвольте откланяться! – внезапно заявил князь, кивнул застывшему в конце коридора запыхавшемуся слуге и обратился к Анастасии: – Могу ли я предложить вам побеседовать сегодня в библиотеке? Полагаю, нам есть что обсудить. А пока прошу меня извинить, срочные дела! – и скорым шагом отправился к ожидавшему его человеку.

— Это неслыханно! – возмущенно прошептала фон Бедкен. – Унизительно! И всё ж таки, Варя, ты не должна обращать внимания на поведение князя. Вероятно, дела и в самом деле неотложные. Мужчины живут другим заботами, куда более серьезными, чем наши, моя милая. Идём же, нам стоит осмотреть дом самим!

Но Варвара не трогалась с места: утопленница вновь возникла перед нею, на этот раз сжав ладонями белую с голубыми прожилками замерзших вен шею. Затем мёртвая девушка вытянула руку в сторону окна и прошептала:

— Не я! Он убил! Платочек!

— Какой платочек? – дёрнулась Варя.

— Что ты говоришь? Ах, ты опять за прежнее! – вскричала расстроенная Анастасия Григорьевна, наткнувшись на отсутствующий взгляд племянницы. – Думаешь, я не заметила историю с чашкой? Надеюсь, князь записал увиденное на счёт хорошего качества фарфора. Варвара, ты должна прекратить свои фокусы! Мало тебя звали ведьмой дома? Таких как ты предают анафеме, милочка!

— Да, тётя, как прикажете!

— Скажите, какое послушание! Надолго ли?

Остаток вечера Варе предстояло провести в своей комнате. Девушка с большим удовольствием забралась с ногами на диван и задумалась. Пётр Тумановский оказался гораздо моложе, чем они с тётей ожидали, и весьма приятной наружности, если не сказать красавец. Обладатель тёплой и располагающей улыбки был высок, крепок, пропорционально сложен и имел осанку истинно княжескую. Волосы князя цветом походили на густой горячий шоколад, который Варе привелось отпробовать по случаю кратковременного путешествия в Петербург. Ясный взгляд тёмно-карих глаз располагал к себе, а подвижные густые брови добавляли выразительности лицу классических пропорций. Должно быть, он осознавал свою привлекательность и бессовестно ею пользовался. Подобного типа мужчин Варя сторонилась. Ловеласы были не в чести ни у отца, ни у тетушки.

Тихо притворив за собой дверь, вошла Глаша и тут уже принялась щебетать о том, что смогла разузнать.

— Ой! – вдруг всплеснула она руками. – В девичьей сказывают, утопшая сама на себя руки наложила. Позору не снесла. Да и видано ли девице незамужней с кем-попало путаться. Только шепчут, что она передумала. Топиться-то. Да только чёрт из воды вышел и утянул! Видели люди чёрта-то. Страшный, косматый! Раз уж бесу просватана, то с ним и уйдёшь хоть в речку, хоть в лес. Не отвертишься!

— Что ты? – в голове нарастал звук, подобный глухому комариному писку, он был знаком Варе с детства. – Как сама? Какой чёрт?

— Да тот самый, что в этой Студёной отродясь живёт и людей губит! А и вправду сказать, барышня, кто её замуж взял бы? Разве голь какая. Закопают за кладбищенской оградой, матери с отцом сколько горя, ох.

— Это не она. Когда закопают?

Глафира резко обернулась, внимательно глядя на хозяйку.

— Так завтра и закопают, поди. Чего тянуть-то! – цепкий взгляд горничной следил за Вариным лицом. – Не то сходить, разве, разузнать?

Варе не нужно было притворяться перед служанкой. Глаша слишком часто была свидетельницей странностей, происходящих с хозяйкой. Горничная приняла их и даже свыклась, взяв на себя обязанность оберегать Варвару Александровну.

— Разузнай, Глашенька!

— На кухне и разузнаю!

— А деревня далеко? Не помню, проезжали мы её или нет…

— Так чуть поодаль речки этой Студёной! Да и зовётся так же. Ветры, говорят, здесь злые веют, даже летом избы выстуживают. А речка-то и летом холодная, даже лошадей не на неё, а на озера купать водят.

— Это ты всё на кухне вызнала?

— А где же ещё, барышня? Прислуги-то мало ходит по домине этой, перекликаются. Вот и собираются на кухне, пока барин в отъезде. Не злой.

— Кто? Дом?

— Барин, Пётр Кириллович.

— Ну, тут я бы с тобой поспорила! – Варя задумчиво расчёсывала волосы старинным деревянным гребнем.

Князь вернулся почти ночью, и Варвара ещё слышала, как к нему позвали тетушку, но, когда Анастасия Григорьевна вернулась в свою комнату, уже крепко спала.

***

Утопленница сидела на краю постели:

— Прибирала я половики выбитые. Утянул в подклеть, одёжу сорвал, платочек, батюшкой дарёный, на руки повязал. Снасильничал. Больно… А как стала кричать, что донесу про него, придушил. На плечо и до проруби. Страшно в воде… Темно… Холодно… Платочек-то в кармане у него. Приметный платочек-то, с ярманки…

Перед глазами всё стояло печальное лицо погибшей. Глубоко вздохнув, Варя села на кровати, подтянула к груди и обняла колени. Никогда ещё мёртвые так настойчиво не донимали её. Слизнув капельки пота над верхней губой, девушка встала и на цыпочках добежала до окна. Нельзя, чтобы жертву насильника похоронили как собаку. Несправедливо это!

Зимний день только-только начинался. Утреннее солнце просвечивало насквозь загадочные морозные узоры на окне. Варя быстро оделась и, когда Глаша тихонько, чтобы не разбудить хозяйку, вошла в комнату, была уже готова. Горничная аккуратно разложила на стуле выглаженное платье. Не сдержавшись, Варвара ухнула по-совиному.

— Да что вы, Варвара Александровна, как дитятя, ей богу! – Глафира была воробьём стреляным, и давно смекнула, что к чему, даже не вздрогнула. – Какую затею задумали?

— Нам нужно в деревню!

— Как скажете, барышня, но не поедем.

— Это почему ещё?

Глаша подошла очень близко и почти прошептала, словно их подслушивали:

— Утопленницу домой принесли, так местные мужики перепились, да и порешили девку чертям в Студёную вернуть!

— Зачем? – округлила Варя глаза.

— Мол, придут всё одно за нею, бесы-то! Придут и добрых людей заодно с собой в Студёную утянут. А деревенский люд дикий, вой подняли, что чёртову невесту обратно в прорубь надоть. Вот Петр Кириллович и поехал порядок наводить, – голос Глаши стал ещё тише. – Порол, говорят, собственноручно зачинщиков.

— Порол?

— Угу.

— Что же у них, церкви нет, батюшка-то где был? Ему полагается народ в таких делах увещевать!

— Кто ж знает.

— Значит, похоронят девушку сегодня, как и было условлено, да?

— Барышня! Нельзя в деревню! Вдруг опять всколыхнётся народ-то!?

— Ты же сама говорила, что князь зачинщиков выпорол, стало быть, сегодня они точно ходить не смогут. Ну?

— Ай, что вы со мною делаете, барышня! – взмахнула Глафира руками и выбежала из комнаты.

До деревни они добрались довольно быстро, дольше Степаныч запрягал. По приметам, выведенным Глашей у других служанок, нашли и крепкую избу, в которой жила до своей смерти утопленница. Варя собралась с духом и постучала. Заплаканная женщина отворила дверь и непонимающе кивнула головой, обречённо соглашаясь с чем-то.

— Здравствуйте. Я гостья князя Петра Кирилловича, Варавара Шупинская. Мы… Я… Мы видели вашу дочь вчера. Такое горе… Вот! – Варя протянула два серебряных рубля – последние личные деньги, на которые крестьянская семья могла бы безбедно жить несколько месяцев. – Примите от меня Христа ради!

Не веря своим глазам, женщина попятилась назад, охнула, прикрыла кончиком платка рот. Варя без приглашения прошла внутрь, а Глаша осталась стоять на пороге. На столе посреди избы лежало тело, накрытое небелёным полотном.

— Дочка ваша?

Женщина опять кивнула.

— Одна вот. У сестры детки-то. Страшно им. Отослала надысь. Натерпелись, наплакались. Голубку мою… – женщина всхлипнула. – Крестика при ней не было, обронила, видать. Вот и взъелись люди, что черти её к себе сосватали. Да разве ж Фросенька моя когда посмела бы? Да нет, начали припоминать, что купалась она в жару в Студёной. Говорила я ей, а она смеялась… – натруженные руки закрыли сморщившееся лицо. – Бесы воду в речке баламутят, не дают прогреться водице. Кто в ней ополоснётся, того в полон заберут.

Рядом с говорящей возникла фигурка в белой рубашке. Утопленница с тоской и нежностью смотрела на плачущую мать. Варя заставила себя говорить спокойно:

— А муж ваш где?

— Известно – пьяный спит.

— Можно сесть?

Хозяйка засуетилась, смахнула передником невидимую пыль с лавки, отошла с поклоном.

— Вы не искали её? Домой ведь не пришла. Вы сядьте, в ногах правды нет. Садитесь же!

Сев на краешек лавки, несчастная мать принялась тихонько раскачиваться вперёд-назад:

— Так у старосты поставлена в дому убираться. Сам Савелий Игнатич с женой и работниками третьего дня уехали, сына оставили. Так прибрать и состряпать чего Ефросиньюшка и ходила. Скотина присмотру требует, да и Матвей Савелич, правду сказать, винцом не брезгует, кажный день пьяный тащится. Боялися, как бы дом не запалил!

— Отчего же она в прорубь решилась, да ещё ночью? – спросила Варя, но сзади кашлянула Глафира: вопрос был неуместный.

— Я вот думаю, – девушка решила зайти с другой стороны, – а зачем она разделась?

Утопленница сделала шаг от матери по направлению к Варе.

— Нашли вещи-то? Крестик?

В глазах крестьянки появился проблеск некого озарения, не сформированного пока в мысль.

— И вот этот, сын старосты, он ведь в доме был. Кто знает…

— Он-то пьяный всю ночь с дружками гулял, люди видели.

— Вот как? – Варвара поднялась. Утопленница подошла почти вплотную. – Но ведь мог и прийти. Проверить.

Глафира закашляла слишком натужно, чтобы это можно было принять за простуду.

— И мог, барышня! Да разве такой человек станет девицу губить? Зачем ему?

— Пойдём мы, пора! – сделав большие глаза горничной, Варя задержалась на пороге и произнесла напоследок: – Где же одежда-то? Поискали бы. Деткам пригодится.

Уже на улице девушки с облегчением выдохнули.

— Ох, барышня! Утопленница явилась? Видели? Вона... – Глаша покусывала кончик платка. — А ну как тётушка прознает?

— Утопленница явилась, тётушка не прознает, если ты болтать не станешь! Нельзя невинную душу чернить, Глаша. Не по-людски это!

— И то верно!

ГЛАВА 3

У конюшни вертелись белые собаки. Варя уже видела такую однажды – один из друзей отца привозил щенка самоедской лайки из поездки по северным землям. Пёс прожил всего несколько месяцев, и шуба у него была поскуднее и пожелтее. Зевс и Афина одеты были роскошно, да и со здоровьем у них, судя по всему, было хорошо. Отец рассказывал, что самоеды своих собак запрягают в упряжки. Варя видела ездовых собак, но все они были тёмной окраски и крупнее. Она без боязни потрепала мягкие уши и рассмеялась – животные, как и их хозяин, умели очаровательно улыбаться.

Степаныч нарочито громко ворчал, распрягая лошадей, – ему не нравилось, что девушки ездили в деревню одни. Пугающие слухи о вчерашних беспорядках распространились быстро. Глаша пошла добывать для хозяйки еду, а Варвара задержалась. Её отчего-то всегда волновал этот плебейский, по мнению утончённых особ, резкий и чуть сладковатый запах конюшни. В добротных денниках стояли несколько холёных лошадей, на фоне которых гнедая пара Шупинских выглядела весьма скромно.

— Не замечал в юных барышнях подобного интереса к лошадям. Ни свет, ни заря, а вы уже здесь? Куда ездили? – Петр Кириллович перегородил дорогу девушке.

— Окрестности осматривала, – Варю начинал раздражать будущий муж.

— Экая вы любопытная! – князь шагнул ближе. – В Студёной тоже окрестности осматривали?

— Нет.

«Правда – грозное оружие, душа моя, – часто повторял отец. – Нужно только знать, как им сражаться».

— Мы ездили к матери несчастной девушки, что утонула накануне.

— Какое горячее участие в жизни крепостных! Ужели ядовитые пары Вольтерова вольнодумства отравили ваш неокрепший ум?

— Мой ум ясен и ничем не отравлен, ваша светлость. По дороге в поместье мы встретили мужиков, несущих эту девушку от проруби. Её ничем не прикрыли, не завернули, будто в наказание. Она заиндевела вся. Картина не столь приятная, как вы можете догадаться! – раздражение проскальзывало в словах, и Варя постаралась сдержаться. – Трудно представить, что испытали родители, когда дочь внесли в дом. Или вы отказываете крестьянам в подобных чувствах?

— Отчего же, – задумчиво протянул Петр, – они такие же люди, вольны горевать и радоваться.

— Так вот я и ездила, чтобы разделить с ними горе!

— Одна, лишь с горничной?

— Ещё был Степаныч.

— Великая сила! – князь стукнул кулаком в деревянную дверь денника. Конь, стоявший внутри, вскинул голову. – Покойница благопристойным поведением не отличалась. Гуляла ночами. Естественный итог распущенности весьма неприятен. К тому же, смею вам напомнить, что девица сама лишила себя жизни, а это ли не грех?

— Она не лишала себя жизни! – выпалила Варя и тут же прикусила язык.

— Угодно ли вам объясниться, Варвара Александровна? – глаза князя злыми не казались и диссонировали со строгим голосом. Девушка решилась.

— Ваша светлость, если вы обещаете не спрашивать, откуда я знаю…

Петр Тумановский помолчал, почесал бровь. Юная красавица, стоящая перед ним, была ещё маленькой, когда он шестнадцатилетним подростком наперекор воле матери, но с позволения отца отправился в летнюю экспедицию с Александром Шупинским исследовать горные уральские гряды и реки. Картография совсем не влекла юного князя. Влекли приключения. На его счастье, отец не считал зазорным для молодого человека испытать себя на прочность в походных условиях. Удивительно, но юный Петя Тумановский выказывал порой мужество куда более впечатляющее, чем некоторые взрослые мужчины. Этим он снискал уважение старших товарищей и в особенности Александра Шупинского, с которым, вопреки разнице в возрасте, крепко сдружился и долгие годы переписывался. Именно ему молодой человек доверял важные тайны, с ним обсуждал прочитанные книги и дальнейшие планы на жизнь. Сейчас дочь Александра стояла перед ним, и Петр ясно видел в ней черты ушедшего в мир иной друга – пытливость, настойчивость, уверенность в собственной правоте и… доброту.

— Даю слово!

— Её, она… — Варя заволновалась, словно не зная, как затронуть стыдную тему, а князь взял гостью за руку, будто бы желая придать решимости. – В доме старосты она за хозяйством ходила. В ту ночь сын старосты пьян напился. Он напал на Фросю, одежду сорвал и … – девушка опустила глаза и покраснела. – Она согласия не давала. Начала кричать и грозить…

Петр нахмурился и сильнее сжал девичью ладонь.

— Дальше! – потребовал он.

— Дальше… Вечер же тёмный. Никто не увидел. А утром… Погодите! – крикнула Варя сорвавшемуся с места и быстро удаляющемуся князю. – Платок!

— Какой платок? – обернувшись, спросил Петр и заметил, как девушка машинально потирает сдавленную им ладонь.

— Платок у Фроси был приметный. Отец с ярмарки привез. Он у парня того остался. В кармане. И крестик пропал.

— Ох, барышня! – Степаныч подошел неожиданно и немного испугал Варвару. – Говорил вам батюшка не кидаться без головы в огонь…

— Но нельзя же смолчать! Никак нельзя!

— Никак, – вздохнул старик и зашаркал прочь, но остановился. – А ежели скажет душегуб, что подобрал платочек-то? Токмо ваше слово супротив евонного!

***

Весь день до обеда Варвара не находила себе места. Они с Глашей перебрали все возможности доказать свою правоту, но ничего не шло на ум и не выглядело убедительным. Внутри холодело: платок всего лишь вещица, которую можно найти на дороге, во дворе подобрать.

Тётушка пыталась вывести племянницу на серьёзный разговор – договорённость с князем была достигнута – но девушка сказалась больной, и вид её был тому подтверждением. Да и к чему Анастасии Григорьевне знать, что судьба несчастной селянки Варе сейчас важнее собственной.

В обед князь вышел к столу, но был мрачен и малословен. Сразу после трапезы вежливо откланялся и скрылся в кабинете, как вскоре доложила Глаша, сообщившая также, что князь-де управляется с делами самолично из-за временного отсутствия управляющего, который, если верить кухарке, уехал «во губернии».

Дождавшись, когда тетя удалится к себе, Варя решительно направилась к двери кабинета, постучала и, не дождавшись ответа, вошла. Пётр стоял лицом к окну, сцепив руки за спиной.

— Ни вещей, ни платка ни в доме, ни на подворье старосты не нашли. Крестик, – князь кивнул на стол, – у проруби сыскался. Полагаю, девица, устыдившись намерений своих, сама же и сорвала его. Сын старосты божится, что девушку не трогал и даже не видел, дружки готовы головы на плахи сложить, что гуляли вместе всю ночь. Странные шутки вы шутите со мною, Варвара Александровна!

Развернувшись и присев на подоконник, князь продолжил:

— Мне представляется, что юные девушки должны осознавать цену своим словам и поступкам, особенно поступкам. Потому как расплата за легкомысленность всегда сурова, сударыня. Как и за игры, подобные вашей.

— Я не играла, я…

Возразить было нечего. Варя вздохнула и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Князь не заметил, как она сжала в кулаке оловянный крестик. Тётя перехватила племянницу в галерее, где девушка задумчиво рассматривала череду писанных маслом предков князя.

— Варвара! Нам нужно сию же минут поговорить!

Разговор был короткий: князь намерен обвенчаться с Варей в церкви как можно быстрее, государь извещён и уже дал свое согласие – фельдъегерь с письмом прибыл вчера поздно вечером. Объявить о браке предоставлялось самому князю в то время, кое он сочтет наиболее подходящим, учитывая траур, который держит дочь по отцу. Анастасия Григорьевна доверительно сообщила Варе, что решающую роль в согласии на венчание, так скоро назначенное после смерти представителя древней дворянской фамилии Александра Шупинского, сыграла немаленькая сумма, пожертвованная князем на строительство новой ветки железной дороги. Варя слушала вполуха, дурнота подкатывала к горлу, казалось, что глаза плавают в горячей воде, а рот пересыхает от жажды.

— Душа моя, да ты совсем не слушаешь! – всплеснула руками тётушка. – Ты и вправду больна, мон ами! – на из рук вон плохой французский Анастасия Григорьевна переходила в редкие минуты душевного волнения. – Отправляйся в постель! Велю Глафире приготовить тебе питьё с мёдом, а утром вернёмся к разговору. Ступай же!

На негнущихся ногах Варя добрела до комнаты, упала ничком на кровать и не сопротивлялась, когда охающая и причитающая Глаша раздевала её, укутывала пуховым одеялом и поила горячим чаем.

— Испариной вся хворь и выйдет, барышня! Это всё Студёная! Что деревня, что речка – одно господне наказание!

***

— Подымись! – Фрося шептала ей в ухо. – Подымись! Матвейка охальничает, того и гляди невинную душу на дно утянет!

— Отстань! – чуть не плача отмахивалась Варя. – Отстань от мен! Чур!

— Открой очи! Порушит девичью честь, да и концы в воду. На чертей укажет, а чертям-то и невдомёк! – утопленница встала и указала на окно. – На том же месте, на том же!

— Господи! – в отчаянии обхватила Варя руками голову. – Избавь меня от лукавого! – но видение продолжало висеть в воздухе.

Тогда девушка встала, на влажную от пота сорочку накинула халат, схватила догорающую свечу и быстро выбежала – так ей казалось – в коридор, пытаясь вспомнить, где располагается спальня князя. Увидев полоску тусклого света под дверью, решительно шагнула вперёд.

— Варвара Александровна! – Пётр вскочил с кресла, продолжая держать в руке раскрытую книгу, подобного он никак не ожидал от воспитанной в привычных нормах морали девушки. – Как вы…

— Он делает это снова! Вы должны послать в деревню! Сейчас же! Прошу вас! – голос Вари срывался в плач, и князь подумал, уж не умалишённую ли ему подсовывают в жёны.

Прекрасно осознавая скандальность момента и абсурдность просьбы, Варя подошла ближе:

— Если в этот раз мои слова окажутся ложью, клянусь, что уеду из вашего поместья, и вы никогда более обо мне не услышите. Вот вам моё слово! – она протянула руку, но Петр пожимать её не спешил.

Очевидно, что, делая столь высокую ставку, девушка должна быть абсолютно в себе уверена, но откуда ей знать, что сейчас происходит в Студёной? Глаза цвета болотной тины в свете свечей казались магическими омутами, затягивающими всё глубже и глубже – на самое дно, лишая воли. И Тумановский ответил рукопожатием, прежде чем начал одеваться.

ГЛАВА 4

Упала Варя прямо перед дверью своей спальни. Жар донимал её два дня, пока, наконец, она не открыла глаза, измученная, но уже идущая на поправку. На диване у окна дремала тётя, Глаша, закутанная по самые брови в большой расписной платок, посапывала на стуле в углу. Новое утро слепило глаза.

— Дайте чаю, пожалуйста! – прохрипела девушка и улыбнулась подскочившей с места горничной.

В последующие два часа Варю обнимали, поили, пробовали кормить, умывали, ругали и хвалили, жалели и отчитывали. Когда срасти поутихли, а Анастасия Григорьевна отправилась досыпать к себе, Глафира сообщила главное:

— … князь наскочил! Матвейку этого так плетью отходил, что насилу оттащили. Лютовал! Говорят, староста сына по первости и не узнал вовсе, так разделали голубчика! Девок этот Матвей Савелич много попортил. Знал, пёс окаянный, что к барину не пойдут жалиться. И как таких земля носит!?

— Как же Фрося? – поморщившись сглотнула Варя: горло всё ещё сильно болело.

— А что ж горемыке? Закопали и не отпели даже. Кто ж правду искать станет. Не пойман – не вор! Поди докажи! – тут Глаша подсела ближе. – Барышня, что скажу-то! Пётр Кирилыч каждую минуту свободную заглядывали, справлялись, не надо ли чего, всего ли в достатке.

— Что-то, Глафира, мы с тобой с самого утра на месте, а твой Петр Кириллович и носа не показывает!

— Погодите, барышня, вот спущусь я вам за свежими булочками, так сразу и придёт.

— Как же!

— Побьёмся?

— Побьёмся!

— Что в заклад ставите?

— Платье васильковое, что тётушка у мадемуазель Ферье заказывала. А ты?

Глаша заметно погрустнела, против василькового платья выставить было нечего, и она пошла ва-банк:

— Три любых ваших желания исполню. Жаль, разбить нас некому.

— Ой, смотри, навелю тебе чудес всяких! – Варя запёрхала горлом. – Принеси мне к булочкам масла и меду липового, сил нет, как больно!

Прошло пять минут после ухода горничной, и в дверь вежливо постучали:

— Варвара Александровна, можно ли войти?

Стоило бы потомить посетителя подольше, но ради Глашиной обновки Варя решила не артачиться:

— Входите! – больным, изменившимся до грубости голосом пригласила она.

— Голубушка, что же вы хворать вздумали? – Петр Кириллович говорил ласково, почти по-отечески.

На самом деле князю было страшно. Он уже распланировал, даже записал списком в записную книжку свою ближайшую жизнь: жена, дети, парк нужно разбить, выстроить новую мельницу, определить будущих сыновей в кадетский, а если повезёт, то и пажеский корпус, дочерям присмотреть выгодные партии. И при этом не забывать про мечты о собственном конном заводе, яхте на паровом ходу и путешествии куда-нибудь, желательно подальше. Однако же имея подобные планы и дожив до зрелого возраста – в августе ему исполнится 29 лет, Пётр Тумановский чувствовал себя иногда мальчишкой, которому позарез нужно сбежать из давящей атмосферы большого родительского дома. От всех этих светских бесед, званых обедов и ужинов, балов и неискренних алчных людей, водящих дружбу с князьями лишь по причине выгодности знакомства.