Разорванный контракт. Искра

T. Ash

Разорванный контракт. Искра

Глава 1. Полночь в чужой постели

Горячая вода хлещет по плечам, почти обжигая, но я не делаю её холоднее. Стою под душем в ванной комнате, отделанной серым мрамором, и смотрю, как вода стекает в слив, унося с собой остатки чужой ночи. Намыливаю плечи, шею, грудь — снова и снова, методично, пока кожа не начинает саднить. Запах его геля для душа — дорогой, древесный, с ноткой сандала — прилип ко мне и никак не хочет вымываться. Или это мне просто кажется. Иногда кажется, что этот запах теперь всегда со мной, сколько ни трись мочалкой.

За дверью ванной — тишина. Он уже спит, пожилой бизнесмен с усталыми глазами и печальной складкой у рта. Я оставила его в постели двадцать минут назад, когда убедилась, что дыхание стало ровным и глубоким. Контракт на эту ночь выполнен. Ужин в закрытом ресторане с видом на городские огни, разговоры о его покойной жене, о том, как трудно быть одному в шестьдесят, когда дети выросли и разлетелись по миру. Моя рука в его руке. Мой смех — ровно той громкости, чтобы звучать искренне, но не вульгарно. Мои глаза смотрели на него с пониманием и теплотой.

После ужина — эта спальня. Механический танец, в котором я знаю каждое движение наперёд. Он хотел не столько секса, сколько иллюзии близости, возможности снова почувствовать себя нужным. Я дала ему эту иллюзию. Я умею. В этом, собственно, и заключается моя работа — быть зеркалом, в котором клиент видит то, что хочет видеть. Умную собеседницу. Внимательную слушательницу. Женщину, которая восхищается его опытом и не осуждает его слабостей.

Выключаю воду. Капли ещё какое-то время барабанят по мраморному полу, потом стихают. Заворачиваюсь в белый халат, висящий на крючке, — слишком большой, пахнущий кондиционером для белья, а не человеком. Халат, который надевали до меня десятки других. Такая же униформа, как моё чёрное платье на тонких бретелях.

Подхожу к зеркалу. С запотевшей глади на меня смотрит незнакомка с влажными волосами, прилипшими к щекам, и тенями под глазами. Я знаю, что красива, — это мой актив, моя валюта, мой пропуск в мир, где можно заработать достаточно, чтобы не считать мелочь на проезд. Высокие скулы, доставшиеся от мамы, и разрез глаз, который клиенты часто называют «загадочным» или «восточным», хотя во мне нет азиатской крови. Просто удлинённый разрез, придающий лицу выражение спокойной отстранённости. Удобная маска.

Но сейчас, в зеркале чужой ванной, под безжалостным светом ламп, я вижу не маску. Я вижу пустоту. Так легче. Если не вглядываться в собственное отражение, можно не вспоминать, кто ты на самом деле. Можно не думать о том, что где-то там, под слоем грима и отработанных жестов, всё ещё живёт Элис Дюваль — девушка, которая когда-то мечтала создавать красивые дома для счастливых семей.

Я отворачиваюсь от зеркала и выхожу в спальню. Мужчина спит, отвернувшись к стене, его дыхание ровное, почти неслышное. Моё платье лежит на кресле — чёрное, с тонкими бретелями, слишком откровенное, чтобы носить его куда-то, кроме работы. Я одеваюсь быстро, привычными движениями, отработанными до автоматизма. Чёрный шёлк скользит по коже, облегает фигуру. Туфли на высоком каблуке, которые я ненавижу, но которые добавляют мне роста и уверенности.

На прикроватной тумбочке — конверт. Мой гонорар. Я не пересчитываю: сумма оговорена заранее, он платит щедро, не торгуясь. Прячу конверт в сумку — в специальный внутренний карман, который Кира посоветовала сделать на случай, если сумку вырвут из рук на улице. Она всегда думает о таких вещах, Кира. Она вообще мыслит практично, в отличие от меня.

Проверяю телефон. Два пропущенных вызова от Киры и одно сообщение: «Как всё прошло?». Отвечу позже, когда выйду на улицу, когда вдохну ночной воздух, пахнущий бензином и мокрым асфальтом. Сейчас я хочу только одного — поскорее уйти отсюда.

В прихожей задерживаюсь у высокого напольного зеркала в тяжёлой золочёной раме. Вижу себя целиком — высокая, стройная, в чёрном платье, с идеально уложенными волосами, которые, впрочем, уже растрепались. Достаю из сумки маленький золотой медальон на тонкой цепочке. Перед выходом на работу я всегда его снимаю. Это единственное, к чему мне страшно прикасаться грязными руками. Единственное, что осталось от мамы. Я не хочу, чтобы энергия этого места, этих ночей, этих чужих рук касалась его.

Сжимаю медальон в кулаке. Металл нагревается от моей кожи, и я на секунду прикрываю глаза.

Перед внутренним взором — мамина улыбка, её мягкий голос: «Ты будешь дизайнером, Элис. Ты создашь такие дома, что люди будут плакать от счастья». Она говорила это в больничной палате, подключённая к капельнице, когда мы обе знали, что шансов почти нет. Я держала её за руку — тонкую, почти невесомую — и кивала, глотая слёзы. Я обещала ей. Я держу обещание. Просто способ оказался не совсем тот, который она бы одобрила.

Флешбек накрывает внезапно, как всегда, когда я беру в руки кулон. Я не успеваю поставить блок.

Мне восемнадцать. За окном больницы — серый ноябрь, голые ветки царапают низкое небо. Мама лежит на кровати, её кожа почти прозрачная, а пальцы, когда-то державшие кисть (она была художницей-оформителем и могла превратить любую стену в произведение искусства), теперь слабо теребят край одеяла. Отчим стоит у двери, скрестив руки на груди. Его лицо — маска скорби, но я уже тогда чувствовала фальшь. Просто не хотела верить.

— Ты не волнуйся, малышка, — шепчет мама. Голос у неё слабый, как дуновение ветра. — Всё будет хорошо. Генри позаботится о тебе. Он обещал.

Генри кивает. Его глаза смотрят на меня, и в них — холод, который я пытаюсь игнорировать. Я слишком молода, слишком раздавлена горем, чтобы анализировать. Я просто киваю в ответ. Я верю.

— Обещай, что получишь образование, — мама сжимает мою руку с неожиданной силой. — Ты такая талантливая, Элис. Не позволяй никому тебя остановить.

— Обещаю, мам. Обещаю.

Она улыбается и откидывается на подушку. А потом просит меня наклониться и снимает с себя кулон — тот самый маленький золотой медальон.

— Носи его. Помни — ты сильнее, чем думаешь. Я всегда буду с тобой.

Через три дня мама закрыла глаза навсегда. А спустя три недели после похорон я вернулась из университета и нашла свои вещи сложенными в картонные коробки у входа.

— Это дом моей матери, — сказала я Генри, всё ещё не веря, всё ещё надеясь, что это какая-то ошибка.

Он даже не поднял глаз от бумаг.

— Он был записан на неё, а после смерти перешёл ко мне как к супругу. Ты совершеннолетняя, Элис. Я не обязан тебя содержать.

— Но мама сказала…

— Твоя мать оставила долги. Лечение, кредиты — всё это теперь моя головная боль. Скажи спасибо, что я не требую с тебя компенсации.

Я стояла в прихожей дома, где выросла, и смотрела на человека, которого мама любила. Человека, который клялся ей в верности. И понимала: он ждал. Всё это время он просто ждал, когда она умрёт, чтобы получить дом и избавиться от меня.

Я сжала в руке кулон и ушла. С одной спортивной сумкой, в которой поместилась вся моя прежняя жизнь, и с чувством, что земля уходит из-под ног.

Я открываю глаза. В зеркале прихожей снова я — с кулоном в руке и усталым взглядом. Прошлое отступает, прячется обратно в тёмный угол, где я держу его запертым большую часть времени. Застёгиваю цепочку на шее, прячу медальон под блузку. Туда, где его никто не увидит. Туда, где он будет в безопасности.

Я вызываю такси, стараясь не шуметь. Лифт плавно спускает меня с двадцатого этажа в холл. Ночной портье провожает меня равнодушным взглядом — он привык, что из этого отеля женщины выходят в разное время суток.

На улице меня встречает прохладный воздух и мелкий дождь. Город спит, но не совсем — где-то шумят машины, светятся окна небоскребов, мерцают вывески круглосуточных заведений. Я сажусь в такси, называю адрес, откидываюсь на сиденье.

Телефон снова вибрирует. Кира: «Ты долго. Я волнуюсь».

Набираю ответ: «Еду. Всё ок».

За окном проплывают огни ночного города — жёлтые, красные, синие. Я смотрю на них и думаю о том, что завтра важный день. Студенческая выставка. Мой проект. Мой шанс напомнить себе, кто я на самом деле.

Если бы я только знала, кого встречу на этой выставке, я бы, наверное, не спала всю ночь от ужаса. Или от предчувствия. Но я не знала. Поэтому просто закрыла глаза и позволила себе несколько минут тишины, прежде чем вернуться в свою другую жизнь.

Глава 2. Текстура долга

Я просыпаюсь от того, что солнечный луч пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы и падает прямо на лицо. На несколько секунд замираю, не открывая глаз, пытаясь удержать остатки сна — там было что-то хорошее, что-то про маму и про море, на котором мы были, когда мне было десять. Но сон тает, как туман над водой, и реальность возвращается.

Реальность — это продавленный диван, на котором я сплю, потому что кровать сломалась полгода назад, а на новую нет денег. Это звуки просыпающегося города за окном — гул машин, крики чаек (мы живём недалеко от набережной, это единственный плюс этого района). Это ноющая боль в пояснице после сна в неудобной позе.

Я сажусь и оглядываю комнату. Она маленькая, но уютная — я постаралась сделать её такой. Стены выкрашены в тёплый кремовый, на окнах — шторы, которые я сшила сама из уценённой ткани. На столе — стопки книг по архитектуре и дизайну, ноутбук с треснувшим уголком экрана, образцы тканей и красок. Стены увешаны эскизами — моими и чужими, которые я собираю для вдохновения.

Напротив дивана — мой главный проект. Тот самый, который я повезу сегодня на выставку. Минималистичное жилое пространство, построенное на ощущении защищённости. Я смотрю на него каждое утро, как верующий смотрит на икону. Это мой якорь в реальности, моё доказательство того, что я всё ещё дизайнер, а не только Лекси.

С кухни доносится запах кофе. Кира уже проснулась.

Я накидываю халат и выхожу в общую зону. Наша квартира — это две крошечные комнаты, кухня, совмещённая с гостиной, и ванная с вечно капающим краном. Мебель старая, доставшаяся от предыдущих жильцов, но мы с Кирой постарались придать ей вид: пледы, подушки, пара постеров на стенах. Кира говорит, что это «богемный шик». Я говорю, что это «бедность с претензией». Но в любом случае это наш дом.

Кира сидит за маленьким кухонным столом с чашкой кофе и листает что-то в телефоне. При моём появлении она поднимает глаза — ярко-голубые, подведённые чёрной подводкой, с длинными нарощенными ресницами. Кира вообще яркая: крашеные платиновые волосы, татуировка в виде змеи на предплечье, губы всегда накрашены красной помадой, даже с утра. Она похожа на экзотическую птицу, случайно залетевшую в нашу серую реальность.

— Выспалась? — спрашивает она вместо приветствия.

— Более-менее.

Я наливаю себе кофе из турки (Кира варит его по-восточному, густой и сладкий) и сажусь напротив. На столе, помимо чашек, разложены счета. Квитанции за квартиру, электричество, интернет. И главный — счёт из университета за следующий семестр. Я стараюсь на него не смотреть, но он, как магнит, притягивает взгляд.

— Я вчера заплатила за свет и интернет, — говорит Кира, проследив мой взгляд. — Осталась квартплата и твой универ.

Я киваю и вынимаю из сумки конверт, который вчера дал клиент. Отсчитываю купюры. Половину откладываю — это на учёбу. Вторую половину оставляю на жизнь. Денег всё равно не хватает, но уже лучше, чем было неделю назад.

— Надо ещё оплатить материалы для макета, — говорю я, прикидывая в уме бюджет. — Я задолжала в мастерской.

— Сколько?

— Сто пятьдесят.

Кира морщится, но ничего не говорит. Мы обе знаем, что сто пятьдесят — это не та сумма, которую можно просто достать из кармана.

— У меня есть заказ на выходные — говорит она после паузы. — Если хочешь, могу попросить, чтобы тебя тоже взяли. Там корпоратив, нужно сопровождать двух партнёров. Платят хорошо.

Я отпиваю кофе. Он обжигает язык, но я почти не чувствую вкуса.

— Я подумаю.

— Думай быстрее, пока место не заняли.

Кира допивает кофе и встаёт. Она идёт в ванную, а я остаюсь за столом, глядя на разложенные счета. Цифры скачут перед глазами. Я достаю телефон, открываю приложение банка. Баланс: минус четыреста двадцать. Задолженность по кредитной карте. Общий долг за обучение: тридцать две тысячи. Я смотрю на эту цифру и чувствую, как внутри всё сжимается в тугой узел.

Тридцать две тысячи. Это стоимость моей мечты.

Я помню, как поступала в университет. Мне было девятнадцать, я жила у Киры и работала в кафе. Денег катастрофически не хватало, но я верила, что справлюсь. Что возьму кредит на образование, а потом, когда стану успешным дизайнером, выплачу его за пару лет. Тогда это казалось простым и понятным планом.

Но жизнь внесла коррективы. Кредит на образование — это не просто сумма, которую ты берёшь и возвращаешь. Это проценты, которые растут, как снежный ком. Это необходимость платить каждый семестр, иначе тебя отчислят. Это постоянный страх, что однажды ты не сможешь внести очередной платёж — и всё, мечта разобьётся.

Я помню, как Кира впервые рассказала мне об агентстве. Мы сидели на этой самой кухне, и я плакала над очередным счётом.

— Послушай, — сказала она тогда. — Я понимаю, это не то, о чём ты мечтала. Но это способ выжить. Способ остаться в университете. Ты же хочешь закончить?

Я хотела. Я хочу до сих пор. Потому что, если я не закончу университет, всё это будет зря. Все эти ночи в чужих постелях, все эти улыбки, которые я ненавижу. Если я не получу диплом, значит, я продавала себя просто так. А это я не смогу себе простить.

Звонок телефона вырывает меня из размышлений. Номер незнакомый, но я знаю, кто это. Агентство.

— Алло?

— Лекси, привет, это Марго, — голос администратора звучит бодро, как всегда. — У нас есть предложение на выходные. Клиент из Европы, приезжает на три дня. Ищет спутницу для культурной программы. Музеи, театры, ужины. Ничего сложного.

Я молчу. Это следующий день после выставки. Если всё пойдёт хорошо, возможно, у меня появятся другие варианты заработка. Но «возможно» — это не гарантия. А деньги нужны сейчас.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Восемь тысяч за три дня плюс подарки. Клиент щедрый.

Восемь тысяч. Это даст мне передышку на какое-то время.

— Я согласна.

— Отлично. Скину детали в сообщении.

Марго отключается. Я кладу телефон на стол и смотрю на свои эскизы на стене. Пространство, которое я придумала, — светлое, чистое, безопасное. Там нет места грязным деньгам и чужим прикосновениям. Там есть только гармония и покой.

Смогу ли я когда-нибудь жить в таком пространстве? Или я навсегда останусь здесь — в мире, где за всё нужно платить собой?

Кира возвращается из ванной. Она уже при полном макияже, волосы уложены, на ней короткий топ и джинсы. Выглядит как фотомодель в выходной день.

— Что сказала Марго?

— Заказ на выходные Три дня.

— Хорошо. Справимся.

Она говорит это легко, без тени сомнения. Для неё эскорт — действительно просто работа. Кира умеет отделять себя от того, что делает. Она не рефлексирует, не терзается чувством вины, не плачет по ночам. Я иногда завидую ей. Иногда — жалею. Потому что, когда ты так долго притворяешься, что тебе всё равно, однажды ты действительно перестаёшь чувствовать. А это, наверное, страшнее всего.

Я допиваю кофе и иду собираться. Сегодня важный день. Сегодня я снова буду Элис Дюваль, студенткой-дизайнером, которая верит в своё будущее. Надеваю простую белую рубашку, чёрные брюки, зачёсываю волосы в гладкий пучок. Никакого яркого макияжа, только тон и тушь. Никаких украшений, кроме маминого кулона.

Смотрю на себя в зеркало. Да, так лучше. Так я похожа на человека, которым хочу стать.

Собираю папку с эскизами, упаковываю макет. Всё готово.

— Удачи, — говорит Кира, когда я выхожу из дома. — Позвони, как всё пройдёт.

Я киваю и закрываю за собой дверь.

На улице солнечно. Вчерашний дождь смыл пыль с асфальта, и город выглядит почти красивым. Я иду к метро, сжимая в руке папку с эскизами, и повторяю про себя, как мантру: «Я дизайнер. Я талантлива. Я справлюсь».

В кармане — конверт с деньгами за вчерашнюю ночь. В сумке — счёт за обучение, который нужно оплатить до конца недели. В голове — мысли о том, что ждёт меня на выставке.

Я ещё не знаю, что через несколько часов встречу человека, который перевернёт мою жизнь. Который увидит во мне то, что я так старательно прячу. Который заставит меня поверить, что я достойна большего.

Но пока я просто иду по улице, вдыхаю влажный воздух и надеюсь, что сегодняшний день будет хорошим.

Глава 3. Выставка лжи

Выставочный зал располагался в переоборудованном лофте в индустриальном районе — старая фабрика с высокими сводчатыми потолками и рядами огромных окон, через которые лился резкий утренний свет. Кирпичные стены были выкрашены в белый, но кое-где намеренно оставлены фрагменты старой кладки — дань моде на лофт-эстетику. Я шла от метро, прижимая к груди папку с эскизами и стараясь не наступать в лужи, и думала о том, что этот район чем-то похож на мою жизнь — грубый, неотшлифованный, полный скрытых трещин за свежей краской.

У входа толпились студенты. Кто-то нервно курил, кто-то в последний раз проверял планшеты, кто-то громко смеялся — слишком громко, чтобы скрыть волнение. Я заметила несколько знакомых лиц: Маркус с архитектурного, вечно взъерошенный и влюблённый в бетон; сестры Лин — близняшки, которые всё делали вместе и даже проекты сдавали парные; Джаред, мой главный конкурент по успеваемости, который сейчас стоял у своего стенда с таким видом, будто выставка — это досадное недоразумение на его пути к величию.

Я прошла регистрацию, получила номер стенда и направилась в дальний конец зала. Организаторы выделили мне хорошее место — у окна, где естественное освещение выгодно подсвечивало макет. Я расставила всё тщательно: планшеты с эскизами на мольбертах, проекционный экран с 3D-визуализацией, макет в центре на белом постаменте.

Мой проект назывался «Убежище». Никакого пафоса, никаких сложных терминов. Просто дом, в котором человек может чувствовать себя в безопасности. Минималистичный, без лишних деталей, с чистыми линиями и мягким светом. Центральный элемент — световой колодец, который я рассчитала так, чтобы в любое время года в гостиной было ощущение объятия. Не просто комната, а кокон. Место, где можно дышать полной грудью и не ждать удара.

Я потратила на этот проект полгода. Полгода бессонных ночей, когда я сидела над чертежами, пока Кира спала, когда забывала поесть, когда пальцы сводило от бесконечного вырезания деталей макета. Это было моё. Не Лекси, не агентства, не чужих денег. Только моё.

Первые посетители появились через полчаса. Преподаватели — они ходили от стенда к стенду с планшетами, делали пометки, задавали профессиональные вопросы. Я отвечала легко, с той особой уверенностью, которая приходит, когда говоришь о том, что знаешь до мелочей. Профессор Хансен, мой куратор, задержался дольше остальных — он всегда верил в меня, даже когда я сама переставала верить.

— Отличная работа, мисс Дюваль, — сказал он, поправляя очки. — Световой колодец — смелое решение. Вы подготовили расчёты?

— Разумеется.

Я протянула ему папку с таблицами и графиками. Он пролистал, хмыкнул одобрительно.

— Надеюсь, вы представите это на конкурс молодых дизайнеров.

— Планирую.

— Вот и правильно. Талант нужно показывать.

Он двинулся дальше, а я позволила себе короткую улыбку. Талант нужно показывать. Да, профессор. Если бы вы знали, что ещё я показываю по вечерам, чтобы этот талант мог существовать.

Поток посетителей постепенно увеличивался. Пришли представители дизайн-студий, пара архитекторов, несколько потенциальных заказчиков. Я работала как хорошо отлаженный механизм: улыбка, рукопожатие, краткая презентация проекта, ответы на вопросы. В такие моменты я чувствовала себя почти нормальной. Почти той Элис, которой должна была быть.

А потом я заметила его.

Он стоял в стороне от основного потока — там, где заканчивался ряд стендов и начиналось пустое пространство у окна. Высокий, широкоплечий, в сером костюме, который сидел на нём с той особой небрежностью, что стоит больших денег. Тёмные волосы зачёсаны назад, открывая лоб и резкую линию скул. Он не двигался, просто стоял и смотрел. Смотрел на мой стенд.

Я не могла разглядеть его лица в деталях — свет из окна падал так, что черты оставались в тени. Но что-то в его позе, в том, как он держал руки в карманах, заставило меня замереть. Это была не поза случайного зеваки. Он изучал. Оценивал. Ждал.

Я заставила себя отвести взгляд и вернуться к разговору с женщиной из дизайн-студии. Мы обсудили материалы, я дала ей свою визитку — студенческую, с именем «Элис Дюваль» и почтой. Когда она отошла, я снова посмотрела туда, где стоял незнакомец.

Он всё ещё был там.

Теперь он подошёл ближе — не к моему стенду, а к соседнему, где Джаред демонстрировал проект торгового центра. Но я чувствовала, что смотрит он не на торговый центр. Его взгляд скользил по залу, как прожектор, и то и дело возвращался ко мне.

Сердце забилось быстрее. Я одёрнула себя: это просто посетитель. Обычный посетитель выставки. Может быть, инвестор. Может быть, чей-то родственник. Мало ли в городе богатых мужчин в серых костюмах?

Но что-то в нём было не так. Точнее, наоборот — слишком «так». Слишком цельно, слишком уверенно, слишком… опасно. Он не вписывался в студенческую выставку, как бриллиант не вписывается в груду бижутерии.

Я сделала глубокий вдох и вернулась к работе. У меня были посетители, вопросы, разговоры. Я не могла позволить себе отвлекаться на незнакомца, каким бы завораживающим он ни был.

Через пятнадцать минут я снова подняла глаза. Он стоял прямо перед моим стендом.

Близко. Слишком близко, чтобы я могла рассмотреть его лицо во всех деталях. Серые глаза — холодные, как сталь под дождём. Тонкая морщинка между бровей — такие появляются у людей, которые много работают и мало улыбаются. Губы сжаты в ровную линию — ни намёка на эмоции. Он смотрел не на меня. Он смотрел на макет.

На мой макет.

Он разглядывал его так, как я сама разглядывала эскизы — внимательно, методично, задерживаясь на деталях. Его глаза скользили по фасаду, по световому колодцу, по крошечным деревьям во дворе, по едва заметным линиям несущих конструкций. Он наклонился ниже — и я увидела, как дрогнула его бровь. Заметил. Заметил мой расчёт угла наклона балок. Мою инженерную хитрость, которую до сих пор не оценил ни один посетитель.

Я стояла, замерев, и чувствовала себя так, словно меня выставили напоказ. Не мой проект — меня саму. Словно он смотрел не на картонные стены, а внутрь меня. В то потайное место, где прячется настоящая Элис — не Лекси, не студентка, не должница. Просто Элис, которая когда-то верила, что создаст дома, от которых люди будут плакать от счастья.

Он выпрямился. Поднял глаза. Наши взгляды встретились.

Это длилось, наверное, две секунды. Может, три. Но мне показалось, что прошла вечность. В его серых глазах не было ни тепла, ни интереса ко мне как к женщине — только холодный, оценивающий анализ. Так смотрят на уравнение, которое нужно решить. Так смотрят на деталь, которая может подойти к механизму, а может и не подойти.

Я не выдержала. Отвела взгляд первой. Почувствовала, как горят щёки, и мысленно выругалась. Почему я смутилась? Я, Лекси, которая смотрела в глаза десяткам мужчин и не краснела. Почему этот — иначе?

Когда я снова подняла глаза, он уже уходил. Медленно, не оглядываясь. Его широкая спина мелькнула между стендами, серый костюм слился с толпой, и через мгновение он исчез за колонной.

— Мисс Дюваль? — чей-то голос вывел меня из оцепенения.

Я обернулась. Перед стендом стояла женщина с бейджем архитектурного журнала.