Папа, давай поговорим

И если он сейчас умрет, то Арсений останется на этой земле совсем один. Не в бытовом смысле — в бытовом он и так был один. А в каком-то другом, глубинном. Потому что уйдет последний человек, который помнил его маленьким. Последний свидетель его детства. И тогда его прошлое окончательно превратится в миф, в который никто, кроме него самого, не верит.

Собравшись с духом, он нажал кнопку звонка. Где-то в недрах отделения раздался резкий, пронзительный писк. За дверью зашаркали шаги — тяжелые, неторопливые. Арсений выпрямился, одернул толстовку, пригладил волосы. Он делал всё это автоматически, словно готовился не к встрече с умирающим отцом, а к важным переговорам.

Замок щелкнул. Ручка дернулась. Дверь начала медленно открываться, впуская в коридор полосу неестественно белого, больничного света. В проеме показалась фигура в синем хирургическом костюме — невысокая женщина-врач с усталыми глазами и планшетом в руке.

— Вы к Стрельцову? — спросила она.

— Да. Я его сын.

— Проходите. Он без сознания, но вы можете побыть с ним. — Она отступила в сторону, пропуская его в святая святых. — Только недолго.

Арсений глубоко вздохнул и переступил порог. Дверь за ним закрылась с мягким, окончательным звуком, отрезая его от всего, что было раньше. Спектакль, который он репетировал двадцать лет, начался. Вот только все слова куда-то исчезли, растворились в белом свете реанимационных ламп. И он понял, что говорить их будет уже некому. Потому что человек, к которому он ехал через всю страну, через всю свою жизнь, через всю свою боль — этот человек, возможно, уже ушел. Ушел, так и не дождавшись самого важного разговора.