Не стучись в мою дверь

– Ну что, систер, снимем ещё одно видео? Готова? – деловито спросил Ярик. И сделал молниеносный рывок в мою сторону. Я успел отбежать. Выскочив наружу, хлопнул дверью, навалился на неё всем телом. Она сразу же бухнула, меня едва не отбросило. Я налёг сильнее. Сколько я её удержу? Ещё удар. Сердце билось как ненормальное. В ушах шумело, будто кто-то в голове протяжно ухал: «Ухх-ухх-ухх». Дверь снова дёрнулась, раздался треск. Я думал, она сейчас сломается, но нет, это грянул гром. Потом на пару секунд всё затихло – и в дверь стукнули с удвоенной силой. Это Ярик догадался разбежаться.

Мне вдруг показалось, что я почувствовал прикосновение, будто чьи-то пальцы легли на мои ладони, надавливая.

«Ухх-ухх».

Напор ещё усилился, теперь они ломились вдвоём. Но удивительным образом от невидимого прикосновения и мои силы увеличились.

– Открывай! Ты не представляешь, что я с тобой сделаю.

Это страх придаёт мне сил. Каким-то чудом я до сих пор держусь.

– Я тебя убью, говнюк!!!

Потом тишина, только стучит дверь, шумит дождь. И сквозь шорох капель по крыше и шум крови в ушах звучал женский голос, шепчущий: «Ухх… ух-ходи… ух-ходи».

Это было не в моей голове! Я явственно слышал шёпот рядом, а чьё-то присутствие было до ужаса осязаемым!

– Ну всё, мы вызываем подмогу. От тебя мокрого места не оставят. Юна, звони!

Дверь злобно бухнула. Вспыхнула молния, я зажмурился. До деревни отсюда не так уж далеко, помощь придёт быстро. А сколько я ещё выдержу на адреналине, подбадриваемый лишь чьим-то тихим голосом? Может, я уже окончательно рехнулся от страха, но, когда гремит гром, я слышу совершенно отчётливо какую-то белиберду: «Ухх… вы его… оберегайте… а их… поменяйте…»

Снова гром, и снова чувство, что рук кто-то коснулся. Пальцы. Тёплые! Сухие!!! Я схожу с ума, господи. Нет-нет, это просто отзвуки бабушкиного голоса, которые зазвучали в голове в момент опасности. Бабуля знает, как уберечься. Отвести беду. Всякие заговоры. Может, в минуту опасности я вспомнил их и призвал на помощь, чтобы не потерять разум от страха.

Свет следующей молнии будто проник в голову. Этот свет был идея, наитие, не знаю, как сказать. Это была не моя идея, её буквально внедрили мне в мозг. Нужно достать флейту. Просунуть в щеколды двери. Флейта заблокирует выход.

«Слово моё крепко да лепко… ухх…»

Мгновение, когда мне пришлось отпустить одну руку, чтобы достать инструмент, показалось очень долгим. Но щеколда и флейта были созданы друг для друга. Засунул её в дверь и понял наконец, что руки совсем онемели, – как я ими вообще управлял?

– Ты что там делаешь, говнюк? – Ярик почувствовал: что-то кардинально изменилось, – и голос стал ещё более угрожающим.

– Ухожу. Посидите немножко взаперти. – Я прощальным взглядом скользнул по флейте и добавил: – Ненавижу вас.

Припустил прочь, срезая по кустам.

– Я тебя убью!!! – дверь яростно затрещала.

Оглянулся. Слава богу, флейта хорошо справляется. Скорей отсюда. Но я на секунду завис: в свете молнии мне на миг показалось, что возле домика стоит кто-то. Женская фигура.

Моргнул – никого, конечно. Вспомнил пальцы. Испуганный разум рисует…

Это был последний аккорд ужасной грозовой симфонии. Гроза прекратилась так же внезапно, как началась, в просвете между облаками мелькнул кусочек закатного неба.

Я бежал, кажется, ни разу не вздохнув, пока не достиг первых «дачных» заборов.

И вот тогда-то я словил приступ. Остановился – и понял, что толком вдохнуть не могу. Постарался дышать чаще, но более поверхностно. Но и так не получилось. Сипя, тянул воздух носом, но безуспешно, лёгкие будто склеились. Нет, нет, не допускать этого! Я выбрался, всё позади. Я цел. Испачканный навозом, униженный и растоптанный, но живой. Завтра я уеду в город и со временем всё забуду. Постараюсь. Нельзя, чтобы удушье прибрало меня, когда я в каких-то ста метрах от ингалятора. Ещё можно «раздышаться»! По чуть-чуть. Наконец я ощутил слабый поток воздуха, устремляющийся в лёгкие. Совсем немного, но этого хватило, чтобы не потерять сознание. Наконец я смог сделать нормальный вздох. На этот раз меня пронесло. А мыто с мамой думали, что такие приступы уже в прошлом.

Я добрался до дому перебежками, прижимаясь к заборам. Натянул на себя первую попавшуюся футболку задом наперёд и просто упал на кровать. Про флейту сказал: «Потерял», и бабуля очень расстроилась, это было видно.

Два года назад

Астмой я мучаюсь с третьего класса, и мы с мамой выслушали многих врачей. Во всех больницах говорили одно и то же: «Похоже, всё-таки это у него реакция на стресс, мы искали органическую причину, но ничего не нашли». Но мама не верила, что астма может появиться просто так, в одну минуту, – оттого что я понервничал, – и остаться со мной навсегда. Я ел в школьной столовой перед уроком чтения, когда вдруг почувствовал вязкий комок в горле, который не смог проглотить. Потом были безуспешные попытки вдохнуть. А после – темнота: я упал в обморок. Сперва врачи сказали: «Сосудистый спазм, это пройдёт». Но это была астма, и она осталась. Лекарства и процедуры оказались почти бессильны. За третий и четвёртый классы я раз двести пропустил занятия. Просыпался по ночам оттого, что не могу вдохнуть.

Но когда я перешёл в пятый, в болезни наступил перелом. В августе мама, как всегда, привезла меня к бабушке и «сдала» со словами: «Принимайте внука, одна штука». Мама оставила список рекомендаций на двух листах: какие новые препараты надо принимать, что делать, если… Но бабушка, когда мы остались вдвоём, сказала загадочно: «Я тут думала-думала… У меня для тебя кое-что есть. Вот». Она достала кожаную продолговатую коробочку. Пенал, подумал я. Но внутри обнаружилась металлическая дудочка.

– Что это, ба?

– Флейта.

– Но как она мне поможет?

– А так, что она волшебная.

Бабушка сделала жест «Сейчас всё будет», принесла с кухни баночку для специй и тонкую свечу.

Зажгла её, подпалила в пламени пару засушенных листочков из банки. Запахло чем-то вроде горелого лаврового листа. Она делала рукой с тлеющими травами плавные движения взад-вперёд над флейтой, надо мной, шёпотом приговаривая:

– …грудница-грудница, вот тебе спица… возьми на авось… проткни себя сама насквозь…

Не вспомню уже текст правильно и целиком.

– Ну вот. Заговорённая теперь. Поможет, – сказала бабушка.

– Что мне с ней делать? – спросил я.

– Как что? Играть.

«Так просто?» И я стал учиться играть на флейте. Сначала просто дул что есть сил, потом понял, что клапаны при этом можно (и нужно) зажимать пальцами. А осенью родители записали меня в музыкальную школу, где учитель удивился, сколько всего я успел освоить за две недели без нот. А двенадцатый врач удивился тому, насколько улучшилось за это время моё состояние. Да все удивились. Только не я. Бабуля уже не раз выручала меня, «отгоняя» простуду, выручила и теперь.

Родители к моему рассказу про заговорённую флейту отнеслись скептически. Процитировали доктора: «Игра на духовом инструменте помогла купировать астму путём тренировки лёгочной функции, это хорошая профилактика…» Но я так скажу. А чего доктор сам-то мне флейту не прописал? То-то же. А бабуля своё дело знает. Так что я на её стороне, волшебной, так сказать. Всюду есть место чуду, как бы науке это ни было неприятно. Я всегда шёл к бабушке, когда резал палец, у меня вскакивал ячмень, крутило живот, – она пошепчет на травяной отвар, я выпью, и станет легче. Заговоров, что перепали ей от её бабушек, хватало, чтобы лечить травмы, полученные мною в деревне…

Я любил бабушкины истории про ведуний, домовых и леших и, когда подрос, не разлюбил. Бабушке нравится их рассказывать, но она всегда заставляет её уговаривать. Такая: заинтригует, а потом скажет: «Ой, да это я ляпнула, просто к слову пришлось».

Да вот хотя бы:

– Ты сегодня такой неуёмный весь день был. Хоть банного злобника из тебя делай.

– Что за злобник? Почему банный? Рассказывай.

– Да так, легенда одна, ничего особенного.

Я поупрашиваю, бабушка поломается, но начнёт:

– Ладно. Бабки мне рассказывали. Ведьма у нас была, помнишь, которая на краю деревни жила? Так к ней непослушных детей водили, и она их выправляла.

– Выправляла?

– Ну, чтобы хорошими, добрыми детьми они становились.

– Как сеанс у психолога?

– Это сейчас психологи цацкаются, сто лет назад с паршивцами построже поступали. Если ничего не помогало, ведьмы такое делали. В бане ребёнка запирали, а вместе с ним кошку или собаку. И читали заговор, чтобы животное оттянуло злость ребёнка на себя.

– И что?

– И всё. После обряда дитё шёлковым становилось. А животное злым, кусачим. «Банный злобник» таких называли. Но убивать этих зверей было нельзя. Со смертью животного злость вернётся к ребёнку. Но лучше терпеть дома злую кошку, чем злого сына или дочку.

– Ба, а ты так умеешь?

– Бог с тобой. Я простуду могу зашептать, сенную лихорадку. А тут уже чёрная магия. Я такие заговоры не знаю и учиться не хочу. Опасно всё это. После одного случая и ведьма делать такое перестала. Точнее, к ней перестали обращаться.

Тут, конечно, наступает следующий раунд: я прошу подробностей, бабушка говорит, что они для меня будут слишком страшны, но в итоге соглашается продолжить:

– Бабки сказали, что плохо эти заговоры на злобников закончились. Однажды ведьма заперла в бане ребёнка с кошкой – и пацан вообще исчез.

– Как исчез?

– А вот так. Когда открыли дверь, внутри была только кошка. Злющая-я-я.

– Погоди, как так получилось?

– Может, напутала что-то в обряде, не повезло. Или специально так поступила, не знаю. Только мальчик пропал. С тех пор колдунью стали сторониться, и дожила она свой век в одиночестве.

– Ужас какой антинаучный. Не мог же мальчик в кота превратиться? – Но на самом деле история мне понравилась.

– Думаю, про пропажу ребёнка бабки мои уже сами додумали. Они, когда рассказывали, уже маленько того были… Ну, не молоденькие. А обряд такой – да, существовал. Но его, конечно, с тех пор никто не проводил.

Эту историю я выбрал заглавной для своего сборника фольклорных историй. В ней есть парадокс, загадка, злодейство, хотя по отношению к ведьме мне чудится и какая-то несправедливость. Может, и правда просто ошиблась, а её сразу в изгои записали. Хотя после такого и немудрено. Я решил, что в моей истории мальчик обязательно найдётся.

Этим летом

Дождь ещё усилился. Я иду по «своему» лугу по щиколотку в воде, и прощаться уже, если честно, надоело.

В этом году Ярик и Юна не приезжали в садоводство. Сколько раз я запрещал себе подходить к этому зелёному дому, столько и приходил сюда, чтобы взглянуть. Проходил якобы мимо, делая крюк, когда шёл за молоком. Убеждал себя, что тут просто дорога суше, а сам отмечал (вроде как невзначай): ставни закрыты, на дверях замок. Я даже однажды заговорил с их соседкой-старушкой, одетой, несмотря на тёплую погоду, в пальто. Обмирая от страха, спросил, стараясь, чтобы звучало небрежно: «А что, зелёный дом возле вас пустует? В прошлом году мальчик и девочка вроде тут были». – «Нет, милый, этим летом не приезжали друзья твои», – сказала она. Друзья. Я уже развернулся, чтобы уйти, но она спросила вдогонку: «А зовут тебя как?» Чёрт, не надо было заговаривать.

Не хочу хвастаться, но в этом году я смог бы уже побороть Ярика, поэтому не побоялся бы столкнуться с ним. А может, я был бы даже рад сделать это. Но взглянуть в глаза Юны – это выше моих сил. Я вежливо сказал старушке: «Меня зовут Толик» – и поспешно добавил: – «До свидания». – «Если они приедут, я скажу им, что ты приходил…» – «Спасибо, не нужно». – «Да мне не трудно. А зовут-то тебя как?» Я поспешно ушёл. Не приехали, и слава богу.

И сегодня, хоть и проложил другой маршрут, я снова прошёл мимо их дома: нужно же было попрощаться со старушкиной собакой. Дворняжка так привыкла видеть меня, подглядывающего, что радостно бросается к забору при моём появлении и тявкает, пока не поглажу её нос, высунутый между досками. Взглянул на зелёный дом (закрыто, да и кто бы поехал на дачу в такую погоду?).

* * *

Я повернул назад, чтобы идти домой. Больше остановок не будет. Но на обратном пути начались какие-то плутания – не по моей вине. Пока я гулял, дороги стали ещё хуже. Тропинка через рощу стала опасно скользкой, и я не мог взобраться и вернулся на луг, чтобы пойти в обход. Даже лягушки теперь не квакали, хотя я думал, сырость им в радость. Джинсы липли к ногам. В одном месте я чуть не потерял сапог, увязнув в жиже. Я пошёл по лугу, забирая вправо, – так будет суше. Пройду пару километров и заберусь на следующий холм, он каменистее, и за ним будет приличная дорога, которая не быстро, но приведёт в деревню. По пути я искал более сухие местечки, поэтому к холму подобрался не напрямую, а по безумной спирали. Наконец нашёл тропинку, которая по мере подъёма становилась всё суше и крепче, взобрался наверх. Сделал небольшой привал.

И вот тогда, с холма, я увидел эту баню. Она маячила смутным пятном вдали – такая же серая, как облака над ней. Я не хотел туда идти. Спустился с холма, пошёл в сторону надёжной дороги. Я не знаю, как это произошло, но я свернул не туда. Я вроде как выбирал тропинку покрепче и пошёл по той, которая и вывела меня… Заброшенная баня была теперь рядом. Отсюда уже она смотрится не пятном, видна каждая доска. Пятна ржавчины на крыше. К чёрту, вечереет уже. Я направился в сторону бабулиного дома. Но вскоре развернулся и зашагал назад. Я знал, что мне будет неприятно увидеть это место вблизи, но ускорил шаг. Посмотреть уже и пойти домой. Я не могу противиться, но и растягивать пытку не собираюсь. Продрался через кустарники, миновал кострище, шалаш. Стало накрапывать сильней. И вот она передо мной, проклятая баня. Я даже чувствую запах мокрых старых досок.

Я вышел к ней с тыла. Стал обходить по периметру. Все граффити на месте. Ну всё, налюбовался, пора возвращаться.

Повернул за угол. Дверь закрыта. На фоне серых досок ярко серебрится, продетая в ячейки щеколды…

Я отскочил. Отбежал, поскользнувшись. И стал ходить туда-сюда, стараясь разбить дыханием вязкий ком, мгновенно возникший в горле. А глаза были прикованы к моей флейте. Которую я оставил в двери год назад. Нет-нет-нет, такого просто не может быть. Юны и Ярика ведь сразу же хватились? У них были телефоны, они грозились вызвать подмогу. Да даже если бы и не было… Их бы сразу принялись искать. Но почему флейта по-прежнему на месте? Как?

Ком стремительно распухал, заполняя грудную клетку. Как я ни старался, мне его было не прорвать. Звук дыхания стал свистящим, ему аккомпанировал звон в ушах.

«Ухх-ухх…»

Ещё немного воздуху, пожалуйста! Но стена вдруг выпятилась, словно баня пыталась сделать вдох вместе со мной. Перед глазами возникла россыпь чёрных точек, будто всё вокруг присыпали маком. Точки замерцали, закружились, скручиваясь в воронку, смотреть в которую нельзя, иначе «поплывёшь» и потеряешь сознание. Вдох – безуспешно. Ущипнув себя за бедро, я не почувствовал боли, сделал шаг, и земля под ногой ушла вниз. Перед глазами всё закрутилось со скоростью движения этой воронки. Я стал проваливаться… Пытался сунуть руку в карман, но нащупал землю. Я уже упал. Вспомнил, что ингалятор переложен в ветровку. Потом перед глазами было темно, хотя они были открыты.

«Ухх-ухх».

Шорох дождя. Я ещё не отключился, раз слышу его! Вдох – безрезультатно.

«Ухх-ухх… Ух-ходи, хворь…»

Голос прорывался ко мне через звон в ушах. Знакомый уже голос. Вдруг что-то надавило на грудную клетку. Пальцы! Я вспомнил это незримое прикосновение. Эти пальцы будто легли поверх моих рук, когда я держал дверь под натиском Ярика и Юны.