Ломаные линии

— Знаю, Игореша, знаю. Куда мне столько сразу в мои сорок квадратных метров.

— Мы ждем этого дня всегда так же, — парень на мгновение замолчал, подбирая слова, и посмотрел на нее чистыми, благодарными глазами, — как в детстве ждали, что наши настоящие матери нас заберут домой. А дождались тебя. Все двенадцать человек.

Он улыбнулся, вспоминая их общую комнату в детском доме, старые железные кровати и эту женщину — единственного воспитателя, которая не уходила домой после смены. Которая зашивала им порванные коленки, читала сказки на ночь и тратила всю свою мизерную зарплату на конфеты и книги для «своей группы». Женщину, которая отдала им всю свою жизнь, чтобы ни один из них не сломался. И они ее не подвели.

— Ты же помнишь чему я вас всегда учила - распорядок самое важное, — подмигнула Клавдия Ивановна. — А потом Мишка обещал приехать, обои в прихожей переклеить.

Игорь рассмеялся, прижавшись щекой к ее руке.

За окном, на лавочке, лениво перемывали чужие кости соседки.

Ливень

Выход из метро был забит. Стена ливня стояла так плотно, что казалась рекой, которую какой-то волшебник поставил на бок. Вода уже заливала покрытие перехода, подбираясь к самым дверям перед турникетами. Выйти в город было невозможно: зонты не спасали, через десять секунд насквозь промокло бы всё.

Даша стояла в метре от падающей воды. Капли долетали до лица, но она не отходила. Спешить было некуда, спасать прическу — незачем. Она застряла посередине между относительно сухим комфортом перехода и стихией.

Час назад её выбил из колеи один разговор. Случайный, в аптеке. Женщина перед ней — с красными, опухшими глазами — умоляла фармацевта подобрать хоть что-то. «Мне поставили бесплодие, понимаете? Но должны же быть варианты. Муж сказал, если не рожу, он подаст на развод. А я тянула, всё думала, успею…» Женщина не приглушала голос. Для нее весь мир был там, за стеклом окошка и она хотела быть услышанной.

Даша невольно слушала, стоя за её спиной. Она вспомнила утренний вызов к генеральному. Тот протянул приказ о повышении, пожал руку и шутливо спросил: «Ну, Даш, теперь на декрет времени точно не останется?» Даша тогда легко засмеялась: «Конечно нет, какая семья, я карьеру строю». Повышение она ждала год. Взяла папку с гордостью.

А сейчас, глядя на серую воду, она спрашивала себя: «Зачем я согласилась? И почему я так этого хочу? Я даже не помню когда последний раз жила не по плану, когда хотела чего-то для себя лично. Я не помню когда перестала верить в чудо.»

В этот момент из стены ливня прямо на неё выпала девушка.

Она почти сбила Дашу с ног. Она была мокрая до последнего шва на одежде, неправильная, растрепанная. Волосы с розовым отливом облепили челку, по щекам размазалась черная тушь, из-под промокшей майки просвечивали разноцветные татуировки. Но она захлебывалась от смеха.

— Извините! — крикнула она, вытирая лицо ладонью. — Мы с братом на спор сделали день без машины! И вот я тут! Пешком!

Она говорила быстро, глотая слова от восторга. Даша завороженно смотрела на этот фонтан чужой, дикой энергии.

— Мой телефон сдох от воды, — девушка потрясла черным кирпичиком. — Пожалуйста, сделайте мое фото на свой! Мне нужно доказать брату, что я не схитрила. У него сегодня день рождения, тридцать лет. Он обещал, что если я выиграю спор, он откроет вечер нашим любимым танцем вместе. Прямо в ресторане! Запишите номер, скинете прямо сейчас, ладно? А я побежала, мне еще балдежное платье для танца купить надо!

Даша, подчиняясь какому-то механическому импульсу, достала телефон, навела камеру на смеющуюся девушку и сделала несколько хороших снимков. Девушка продиктовала цифры и тут же растворилась в толпе у эскалаторов.

Дома Даша переоделась и сразу скинула фотографии в мессенджер. Час прошел, два — сообщения висели непрочитанными. Обещание нужно было выполнить. Она вбила номер в поисковик, чтобы найти хоть какие-то зацепки. Вдруг вывалилось свежее объявление на личной странице: «Празднуем 30-летие Дениса! Ждем друзей в девятнадцать ноль-ноль». Ниже был указан адрес — семейный ресторан на Покровке.

Даша посмотрела на часы. Время поджимало. Она немного колебалась, но ей так захотелось сказать этой взбалмошной, но очень милой девушки, чьего имени она не спросила, что она в ней не ошиблась доверив исход спора. Она вызвала такси и поехала.

Ресторан оказался приятным, с мягким теплым светом и ароматом запеченной утки. Внутри было многолюдно. Даша подошла к хостес, спросила, где празднуют тридцатилетие Дениса. Ей указали на вход в небольшой отдельный зал. Она вошла. Во главе стола сидел высокий молодой человек в хорошем пиджаке, окруженный родственниками. Розоволосой девчонки среди них не было.

Даша глубоко вдохнула, подошла и тронула его за плечо.

— Здравствуйте. Извините за вторжение. Меня зовут Даша. Несколько часов назад у метро я встретила вашу сестру. Она просила передать вам доказательство, что она выиграла спор. Просила скинуть фото, но телефон, видимо, был ваш.

Молодой человек посмотрел на неё с искренним удивлением. Гости за столом притихли и заинтересованно прислушались. Даша протянула ему экран со снимками.

— Обалдеть, — парень улыбнулся, разглядывая мокрую, счастливую сестру на фото. — Да, это её стиль. А телефон она мой назвала, вы правы. Да и сама до сих пор где-то бегает.

Даша кивнула, чувствуя, что долг выполнен.

— Ну, в общем, вот. Я пойду. С днем рождения вас.

— Подождите, — парень поднялся со стула. — Вы через всю Москву везли мне этот подарок. Я не могу вас так отпустить, пожалуйста, присаживайтесь с нами, она вот-вот приедет. Сделайте мне подарок на день рождения — останьтесь на ужин.

Даша помялась, но парень улыбался так открыто и просто, что она неожиданно для самой себя согласилась и присела на крайний стул.

Минут через десять двери ресторана с шумом распахнулись. В зал влетела та самая девчонка — все ещё с влажными розовыми волосами, но со свежим макияжем и в совершенно сумасшедшем, ярком летящем платье.

— Денис! Я успела! — закричала она еще с порога, но тут её взгляд упал на Дашу. — Ой! Привет! А ты как тут?

Даша рассмеялась и рассказала про перепутанный номер и поиски в сети. Девчонка легкомысленно махнула рукой, сверкнув татуировками:

— Ой, да со мной такое постоянно! Я вечно всё путаю. Зато ты приехала!

Она ладонями оперлась о стол, переводя взгляд с Даши на брата и обратно. В её глазах зажглись хитрые, веселые искры. Она внимательно осмотрела Дашино строгое, идеально сидящее по фигуре платье.

— Так, брат, — заявила розовая девчонка, подмигивая Денису. — Спор я выиграла, танец мой. А я дарю его Даше.

Она наклонилась к Даше и заговорщицки прошептала на весь стол:

— Платье у тебя вообще балдежное.

Граница

В приёмной крупного холдинга, как и всегда по средам, царило ленивое затишье. Сотрудники приемной давно привыкли к странности своего босса: ровно на два часа и сорок пять минут идеальный, жёсткий директор в безупречно отглаженном костюме исчезал. Никаких звонков, никаких поручений. Словно человека стирали из расписания холдинга, а затем возвращали обратно — к совещаниям, отчётам и доскональному разбору малейших рабочих деталей.

В этот раз отточенный годами механизм дал сбой из-за пустяка. Помощнику срочно понадобились документы, оставшиеся на директорском столе. Уверенный, что кабинет пуст, он тихо приоткрыл массивную дверь, шагнул внутрь — и замер.

За столом сидел человек.

На нем не было одежды — только бельё. Всё его тело, от лодыжек до самой шеи, представляло собой сплошной, глухой ковёр из татуировок. Плотный чёрный рисунок обрывался ровно по линиям манжет и воротника, за пределы которых в обычной жизни не выбивался ни один миллиметр кожи.

Человек медленно, почти с отчаянием, водил пальцами по собственным плечам и груди, пристально разглядывая себя в зеркале, словно безуспешно пытался отыскать среди чернил хотя бы клочок чистой кожи.

Помощник оцепенел, не в силах соотнести этот пугающий, расписной силуэт со своим строгим начальником.

— Простите... — наконец выдавил он, отступая на шаг. — Я думал, вас тут нет.

Татуированный человек даже не повернул головы. Он продолжал неподвижно смотреть на своё отражение, изучая тупик, в который сам себя загнал.

— Правильно думал, — глухо ответил он.

Помощник тихо шагнул из кабинета и закрыл дверь.

Этажи

Двор детства встретил его привычной серой прохладой. Мужчина сидел в машине, положив руки на обод кожаного руля, и сквозь лобовое стекло смотрел на кирпичную многоэтажку.

Он вырос здесь. Он знал этот дом до последнего сантиметра: помнил щербину на единственной ступеньке седьмого подъезда, въевшийся запах сырого подвала, вмятину на козырьке от упавшей сосульки, похожую на контур Африки, и то, как криво ложатся тени от старых тополей в три часа дня. Этот двор был единственной константой в его жизни, местом, где всё всегда оставалось на своих местах. Менялись люди, менялись декорации, но это был тот самый двор, где он проводил все свободное время с приятелями лиц и имён, которых не помнил.

В магнитофоне негромко, чуть хрипло лилась старая песня. «Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко…» — выводил чистый детский голос. Музыка плыла в замкнутом пространстве салона, мешаясь с запахом автомобильного освежителя и модной электронной сигареты.

Но все его мысли занимал другой человек. Девушка.

При мыслях о ней он чувствовал себя молодым, свободным, способным прожить жизнь ещё раз, но намного интереснее. Он знал, что это ложь, но до чего эта мысль была пленительна. Он почти ничего о ней не знал, да и не очень хотел знать. Ему вполне хватало внешней привлекательности и того образа, что он построил в голове. Он даже не был уверен, что именно его влечет или что он хочет. Возможно все сразу и ничего конкретного. Ему хватало мыслей из которых он время от времени возвращался в реальный мир исключительно по необходимости.

Мужчина перевёл взгляд на панельный фасад. В его душе сейчас не было злости, тоски или отчаяния. В ней также не было радости или предвкушения праздника. Была только огромная, свинцовая тяжесть.

Он начал медленно, одними губами, считать этажи дома напротив.

Один. Два. Три...

Он знал этот дом наизусть. Знал, сколько в нём этажей, ещё до того, как научился умножать. Но сейчас этот глупый, механический подсчёт был необходим. Он вносил хоть какой-то порядок в его пошатнувшийся, расколотый мир.

Четыре. Пять. Шесть...

Окна шестого этажа когда-то принадлежали его другу детства. Он часто бывал там, за стеклом. Теперь там висели чужие, элегантные бежевые шторы.

Семь. Восемь. Девять.

Ровно девять. Ничего не изменилось. Архитектурный каркас его прошлого устоял. Мужчина слабо улыбнулся кончиками губ, почувствовав странное, минутное облегчение. Если количество этажей осталось прежним, если законы физики и градостроительства всё ещё работают, то, возможно, и вся эта жизнь чуточку проще, чем ему сейчас кажется. Мир не рухнул. Он просто стал сложнее.

Мужчина ждал жену. Она собиралась наверху, в квартире, и делала это не торопясь. Она могла позволить себе не спешить, потому что знала наверняка: он будет ждать. Сколько потребуется. Столько, сколько нужно ей. Эта его исполнительность и надежность давно стали для неё нерушимой аксиомой жизни, чем-то само собой разумеющимся, как смена дня и ночи.

«…от чистого истока в прекрасное далеко…» — допевал магнитофон.

Щёлкнул замок пассажирской двери. В салон, наконец, села его жена. Она привычно улыбнулась, бросая сумочку на заднее сиденье, и поправила зеркальце.

— Ну всё, поехали? У нас куча дел.

Мужчина мягко перевёл взгляд на супругу, отпуская свои мысли, как отпускают воздушный шар в серое небо. Лицо его оставалось спокойным и привычным.

— Да, конечно, — ровно ответил он, включая первую передачу.

Машина плавно, почти незаметно тронулась с места — так, чтобы жене было максимально удобно. Она очень не любила резких движений, внезапностей или чего-то подобного. И он, как всегда, помнил об этом.

Выезжая из двора он внимательно смотрел на дорогу, чтобы избежать возможных случайных велокурьеров или детей на самокатов и не обратил внимание на то, как изменилось беззаботное лицо его жены когда он ее не видел. Ее глаза, в которых читались сразу любовь, отчаяние и надежда отличались от того взгляда к которому он привык.

Настоящая жизнь

В кабинете пахло дорогим деревом и хорошим кофе. Напротив массивного стола, глубоко увязнув в кожаном кресле, сидел мужчина. На вид ему было чуть за тридцать — аккуратная стрижка, приглушённые тона в одежде, усталый, тусклый взгляд человека, который не спал несколько недель.

Психотерапевт мягко кивнул, поощряя продолжать:

— То есть, вы утверждаете, что радость исчезла полностью? Давно это началось?

— Я не знаю, как объяснить, доктор, — мужчина вздохнул и уставился на свои чисто вымытые ладони. — Нет никакого «началось». Просто… пустота. Всё вокруг кажется картонным. Еда не имеет вкуса, музыка — просто шум. Я просыпаюсь и не понимаю, зачем мне вставать. Суицидальные мысли стали чем-то вроде фонового шума. Как навязчивая мелодия, которую невозможно выкинуть из головы.

Врач делал пометки в блокноте. Обычный случай. Глубокая депрессия, затяжная, экзистенциальная.

— Вы пробовали менять обстановку? Путешествия, новые люди? — спросил психотерапевт, не поднимая глаз.

— Я объездил весь мир, — тихо ответил пациент. — Поверьте, города везде одинаковые. Люди говорят об одном и том же, совершают те же ошибки, строят дома, которые потом рушатся. Всё это так… бессмысленно. Одиночество не проходит, сколько бы народа ни было вокруг. В какой-то момент ты понимаешь, что ты абсолютно один и это не закончится никогда.

Пациент говорил монотонно, без надрыва, и эта глухая покорность судьбе пугала сильнее, чем самые горькие слезы. Весь разговор он возвращался к одной и той же теме — абсолютной бессмысленности любого действия.

Врач перевернул страницу. Сеанс подходил к концу, а решение найдено пока не было. Нужна была зацепка, отправная точка, с которой всё пошло на спад.

— Хорошо. Давайте попробуем нащупать корень, — врач отложил ручку и посмотрел на мужчину. — Вы можете вспомнить момент, когда впервые отчетливо ощутили это состояние? Когда мир вокруг вас потерял краски?

Пациент помолчал. Его взгляд на мгновение стал невероятно далёким, словно он смотрел сквозь стену кабинета.

— Я помню эту дату совершенно точно, — тихо сказал он. — Тогда дотла сгорело моё имение под Москвой и вместе с ним всё, что было мне действительно дорого. Это было летом 1812 года. Война, что сказать.

И горько улыбнулся — впервые за всё время сеанса.

Врач на секунду замер, решив, что это метафора или внезапный бред. Он внимательнее вгляделся в лицо пациента через стол — и осёкся. В полумраке кабинета, прямо во время этой горькой улыбки, из-под верхней губы мужчины отчётливо проступили острые, длинные клыки.

Тишина повисла в воздухе. Ни один, ни другой не двигались в своих креслах.

Наконец врач прервал молчание:

— Простите за эту паузу, но мне нужно было подумать о вашем случае и о том, какую рекомендацию я могу дать. Для вас мой совет может быть несколько парадоксальным. Как я понимаю, корень проблемы не в конечности бытия и страхе потерь, а ровно в обратном. Необычно, но клинически объяснимо. Смысл может прийти тогда, когда вы сами ограничите свои возможности. Например, проводить в одной стране не более двадцати-тридцати лет и жить так, как живёт обычный человек. Почувствуйте снова, что значит бояться не успеть, бояться потерять, бояться не суметь с чем-то справиться. Думаю, другая терапия вам будет не нужна.

Пациент в глубокой задумчивости смотрел на врача. Наконец он произнес:

— Вы предлагаете мне стать слабым?

Врач глубоко вздохнул и сказал, глядя прямо в глаза пациенту:

— Я предлагаю вам снова стать живым.

Пациент поднялся из своего кресла стремительно и почти неуловимо для глаза — и тут же оказался у кресла врача. Посмотрел на него несколько секунд и произнес:

— Прошу вас забронировать мне следующий сеанс, скажем, через год. Я расскажу вам о результатах. Благодарю вас и до встречи.

Клуб

Подземный паркинг жилого дома. Два соседа паркуются почти одновременно. Один с трудом достает из багажника тяжёлый деревянный ящик с фруктами. Второй выходит из своей машины налегке, его левая рука от запястья до локтя плотно завёрнута в одноразовую медицинскую пелёнку, и он её явно бережёт, держа чуть навесу.

Они идут к лифтам. Тот, что с ящиком, тяжело пыхтит — ноша действительно неподъёмная. Второй замечает это и вежливо предлагает помочь, но получает такой же вежливый, хотя и вымученный отказ.

Они одновременно подходят к лифтовой зоне и вызывают сразу две кабины.

Первый, переводя дух, косится на замотанную руку соседа и спрашивает:

— АКШ?

— Что? — ошарашенно переспрашивает второй.

— Это АКШ?

Второй пару секунд молчит, а потом растерянно произносит:

— Простите, я не понимаю что это значит.

— Ну, аортокоронарное шунтирование? У вас было шунтирование? — поясняет первый и кивает на руку. — Вену из предплечья для сердца брали, да? Знакомая повязка.

Второй застывает, смотрит на свою руку, потом на соседа и тихо говорит:

— Нет. Я сделал новую татуировку.

В этот момент лифты одновременно подъезжают и открывают двери. Второй стремительно заходит в свою кабину, поворачивается, смотрит на соседа и коротко бросает:

— Извините.

Двери закрываются, и лифт уезжает.

Первый сосед с усилием заносит свой ящик во вторую кабину.

Стоп! Снято!

Поезд мягко покачивало на перегоне между «Спортивной» и «Фрунзенской». Катерина дремала в уютном вагоне метро, прикрыв глаза и стараясь ни о чем не думать. Сиденье напротив пустовало, и в стекле отчётливо отражалось её собственное лицо — бледное, с лёгкими тенями под глазами, которые гримёры площадки «Тайн следствия – 12» уже устали маскировать.

В сумке лежал сценарий завтрашних сцен. Катя знала свою роль наизусть: её героиня, капитан юстиции Швецова, должна была с суровым лицом произносить фразы вроде: «Алиби подозреваемого не подтверждается, проверьте биллинг телефона». Пятый год. Шесть дней в неделю.

— Извините... — робкий, нерешительный шёпот прервал стук колёс.

Катя открыла глаза. Перед ней стояли женщина в светлом плаще и маленькая девочка лет семи в забавной шапке с помпоном. Девочка смотрела на Катю так, словно перед ней сидел по меньшей мере единорог.

— Простите, пожалуйста, — женщина густо покраснела. — Мы вас сразу узнали. Вы не против, если мы с вами сфотографируемся? Дочка просто глаз от вас оторвать не может.

Катя привычно улыбнулась — той самой мягкой, располагающей улыбкой, которой её научили ещё на первом курсе театрального. Она привыкла к вниманию, это тоже была часть профессии. Предстояло сыграть лёгкий интерес и доброжелательность, это всегда удавалось на отлично.

— Конечно, давайте. Без проблем.

Они примостились рядом на сиденье. Женщина чуть дрожащими пальцами сделала пару селфи, экран телефона послушно мигнул вспышкой. Девочка в это время восторженно дышала Кате в плечо.

— Спасибо вам огромное! — женщина бережно убрала телефон и повернулась к дочери, победно сияя. — Видишь, Лиза? Я же тебе говорила, что мы с тобой встречаем удивительных людей. Ты же помнишь, как эта тётя ловко прыгала на канате в цирке?

Катя замерла. Внутри неё капитан юстиции Швецова с удивлением посмотрела на подозреваемого поверх элегантных очков в тонкой оправе.

— Да! — пискнула девочка. — В том блестящем трико! И сальто назад!

Мама обернулась к Кате, её глаза светились искренней признательностью и почтительным благоговением:

— Спасибо вам огромное за ваш труд. Моя Лиза давно мечтала, но после того как вас увидела твердо решила пойти по вашим стопам и стать цирковой гимнасткой. Это же настоящее, большое призвание, и его так важно найти в детстве!

Катя замерла всего на секунду, а потом мягко улыбнулась и заговорщически наклонилась к девочке, понизив голос, будто выдавала государственную тайну:

— Знаешь, Лиза... Самое главное в цирке — это вовсе не то, что происходит на арене под светом прожекторов. И даже не блестящее трико.

Девочка затаила дыхание. Её мама тоже невольно подалась вперёд. Катя судорожно пыталась вспомнить все что помнила о цирке, по своим далёким детским визитам в цирк на Вернадского — запах сладкой ваты, опилок и какое-то щемящее чувство тайны за тяжёлым бархатным занавесом.

— Самое главное — это то, что происходит за кулисами, — тихо продолжала Катя. — Там, где стихает музыка. Попасть туда полноценным участником, стать частью этой огромной семьи, которая каждый день репетирует до седьмого пота, поддерживает друг друга и верит в чудо — вот это настоящая награда и главная цель. Если ты полюбишь этот невидимый мир за кулисами, то выходить к зрителям на арену тебе уже никогда не будет страшно. Понимаешь?

Лиза восторженно закивала, её помпон на шапке смешно качнулся в такт. Она смотрела на Катю так, будто та только что показала ей живую фею.

— Понимаю... — прошептала девочка. — Я буду очень стараться.

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — «Парк культуры», — глухо раздалось из динамиков.

— Нам пора, — встрепенулась мама. Она благодарно улыбнулась Кате, прижав руку к груди. — Спасибо вам. Ещё раз огромное спасибо!

Они вышли на платформу. Лиза на прощание обернулась и изо всех сил помахала Кате рукой. Катя помахала в ответ.

Поезд тронулся, унося её дальше в темноту туннеля. Катя снова закрыла глаза. Усталость никуда не делась, но внутри почему-то разлилось удивительное, давно забытое тепло.

У неё не было сегодня театральных подмостков, не горели софиты, не работала камера, и никто не кричал «Стоп, снято!». Но Катя чувствовала, что в вечернем вагоне метро, без сценария и дублей сыграла свою лучшую роль. Для одного-единственного зрителя.

Кольцо

Солнце лежало на сосновых ветках за окном ровными, янтарными полосами. В доме пахло хорошим кофе и немного — воском: горничная с утра натирала паркет в гостиной.

Вся усадьба замерла в каком-то торжественном, ленивом оцепенении. Мама, бледная, с заплаканными, но счастливыми глазами, то и дело заходила в комнату, поправляла кружево на рукаве шуршащего белого платья и уходила, шмыгая носом. Было одиннадцать утра. В двенадцать за ней должен был приехать Анатолий.

Вера подошла к трюмо и коснулась пальцем тонкого платинового кольца на левой руке. Воспоминание о вчерашнем вечере вызвало у нее легкую, стыдливую улыбку.

Все вышло так кинематографично, так не по-настоящему правильно. Веранда, закатное солнце, Толя, опускающийся на одно колено под одобрительный вздох мамы. И папа… Вера больше всего боялась отцовского взгляда. Николай Петрович не привык пускать в свою жизнь новых людей. Но вчера после ужина папа сам позвал Толю в свой кабинет — святая святых, куда даже маме дозволялось заходить только по делу.

Они проговорили за закрытой дверью почти час. Вера ходила по коридору, прислушиваясь к глухому рокоту их голосов. Один раз разговор прервался: приехал гость и папе пришлось срочно выйти на улицу, оставив будущего зятя в кабинете одного минут на десять. Но когда папа вернулся, все пошло еще лучше. Из кабинета они вышли, похлопывая друг друга по плечам. Папа выглядел довольным, почти сияющим. «Хороший парень, — шепнул он потом Вере, целуя ее в лоб. — Умный. Далеко пойдет».

Ночью Толя уехал. «Родная, давай соблюдем эту старую, глупую формальность, — мягко сказал он, целуя ее пальцы у машины. — Я не должен видеть тебя в свадебном платье до утра. Я приеду ровно в двенадцать. Сразу в ЗАГС». Она согласилась, тронутая его неожиданным романтизмом. Настоящий мужчина, старомодный и надежный.

Вера посмотрела на часы. Без двадцати двенадцать. Пора надевать фату.

Тишину дома взорвал резкий, чужой звук. Внизу, на гравийной дорожке, с визгом затормозили две тяжелые черные машины. Захлопали двери. Вера вздрогнула. В прихожей раздались быстрые, тяжелые шаги — так ходят люди, у которых нет времени на вежливость. Начальник отцовской службы безопасности и еще трое незнакомых мужчин буквально взлетели по лестнице и, не стучась, ворвались в папин кабинет.

Из-за дубовой двери донесся громкий голос отца, почти крик. Потом — грохот перевернутого стула, и быстрые, неразличимые голоса.

Дом, минуту назад казавшийся хрустальным замком, наполнился отделением непонятного страха.

Вера медленно вышла в коридор. Шлейф платья шуршал по натертому паркету, как сухая трава. Дверь в кабинет была приоткрыта.