Квантовый пенсионер. Записки Фольгана Штакетовича Мокрого.

«Я увидел в медитации: я — младенец над которым висит игрушка.

Я тянусь к ней, но это не то, что мне нужно.

Это просто замена моим настоящим потребностям.

Игрушка не даёт мне то, что я хочу.

Она просто мешает мне помнить, чего я хочу.

Я перестал тянуться к игрушкам.

Я не хочу быть успокоенным.

Я хочу быть сытым.

А сытость — в тишине.

В реальности.

В том, что остаётся, когда уходят все мысли.

И я перестаю быть младенцем, который тянется к погремушке, и становлюсь тем, кто просто — есть.»

Глава пятая. Итог

Фольган Штакетович положил салфетку в папку. Рядом с историями о красном свете, о дожде, о шкафе, о яблоках, о фильтре «Зачем?», о закрытой лестнице и о локомотиве.

Он вышел на балкон. Посмотрел вниз. Люди шли по своим делам. Они несли игрушки. Они тянулись к игрушкам. Они верили, что игрушки их спасут.

Фольган Штакетович не осуждал их. Он просто знал: игрушки не спасают. Они только успокаивают. На время.

А настоящее успокоение — в тишине. В отсутствии мыслей. В реальности, которая не требует ничего, кроме того, чтобы ты просто был.

Он вернулся в комнату. Сел на диван. Закрыл глаза.

Мысли не возвращались.

И это было хорошо.

Игрушка над кроваткой — это не зло. Это просто ловушка. Вы можете тянуться к ней всю жизнь. А можете перестать и обнаружить, что вы уже сыты.

Спокойно. Наслаждайтесь.

ФОЛЬГАН ШТАКЕТОВИЧ МОКРЫЙ И ТРИ ВИДЕНИЯ ЗА ОДНО УТРО

(запись на салфетке, сделанная после того, как телефон перестал звонить, но образы остались)

Глава первая. Бигмак Гуляшевич Дыня и гладильная доска

В 7:30 утра Фольгану Штакетовичу позвонил Бигмак Гуляшевич Дыня. Разговор был по делу — уточняли про стратегический картофель, — но в конце Бигмак обронил:

— Стою, блин, бельё глажу.

Фольган Штакетович замер. Перед его глазами возникло видение. Яркое, цветное, как удар о шкаф. Бигмак Гуляшевич Дыня — мужчина с размашистой фигурой и густой бородой — стоял перед гладильной доской в розовых боксерах, белой майке и переднике с бантиком. На голове у него была сетчатая ночная шапочка для волос. Он методично водил утюгом по простыне, приговаривая «Ну, ты же моя хорошая».

Фольган Штакетович не выдержал. Они смеялись до слёз. Бигмак обиделся и положил трубку.

Но видение осталось. Оно въелось в кору головного мозга.

Глава вторая. Крым Иванович Наш и душ

В 8:00 раздался второй звонок. Крым Иванович Наш. Крым Иванович был известен своей привычкой звонить сразу после душа. Но в этот раз он сказал:

— Твоё сообщение вытащило меня из душа. Я ещё мокрый, шапочка на голове.

Фольган Штакетович закрыл глаза. И его посетило второе видение.

Крым Иванович Наш, человек средних лет с брюшком и хитрым прищуром, стоял за полупрозрачной занавеской. Из душа торчала только его голова в белой шапочке. Он прикрывался занавеской, как стыдливая дева. Одна рука сжимала край, вторая тянулась к телефону. Вода стекала по животу.

Фольган Штакетович расхохотался. Крым Иванович обиделся и положил трубку.

Видение осталось.

Глава третья. Клавдия Адольфовна Шульц и похотливые гаишники

В 8:30 пришло сообщение от Клавдии Адольфовны Шульц. Она была женщиной серьёзной, в возрасте, с чувством собственного достоинства и привычкой выражаться прямо.

В сообщении было написано:

— Фольган Штакетович , ты только представь решение суда до сих пор не пришло по почте и чувтвую - гаишники могут схватить меня за попу.

Фольган Штакетович представил.

И третье видение было самым ярким.

Он увидел Клавдию Адольфовну, стоящую у обочины. Она была в строгом костюме, при галстуке. Рядом с ней — патрульная машина. И два гаишника. Усатые, с погонами, с масляными глазами. Они кружили вокруг неё, как коты вокруг сметаны. Один из них, с фамилией на бейдже «Майор Забиякин», сделал шаг вперёд и плотоядно улыбнулся.

— Клавдия Адольфовна, — сказал он, — вы, конечно, не нарушали правил, но мы вынуждены вас досмотреть. В рамках профилактики. Руки за голову. И наклонитесь.

Она вскинула бровь.

— Молодой человек, вы что, собираетесь меня досматривать? Я старше вашей матери.

Майор Забиякин покраснел, но не отступил.

— Инструкция, Клавдия Адольфовна. Приходится. Ну, и за попу, если честно, — добавил он шёпотом, — больно уж хочется. Красивая попа, простите за откровенность.

Фольган Штакетович наблюдал эту сцену как кино. Он видел, как Клавдия Адольфовна наклонилась, как майор медлил, а напарник его уже фоткал. Как она резко выпрямилась и выдала майору пощёчину.

— Это тебе за попу, — сказала она. — А это за инструкцию.

Второй гаишник, лейтенант Коврижкин, попятился и споткнулся о бордюр. Майор держался за щёку.

— Вы пожалеете, — простонал он.

— Я уже жалею, — сказала Клавдия Адольфовна, — что вы вообще родились.

Она села в машину и уехала. А гаишники остались стоять, мокрые от пота и стыда.

Глава четвёртая. Итог

Фольган Штакетович открыл глаза. Телефон молчал. Три видения были записаны в памяти.

Он взял салфетку и написал:

«Утро началось с трёх звонков. Три человека дали мне три образа. Бигмак с утюгом, Крым Иванович в душе, Клавдия Адольфовна с гаишниками. Я не искал их. Они пришли сами, как яблоки. Я записал их, потому что это — тоже часть реальности. Иногда жизнь смешнее, чем я могу придумать. Спасибо им. И спасибо гаишникам, которые хоть кого-то пытаются взять за попу, кроме нарушителей.»

Он положил салфетку в папку. И пошёл заваривать чай.

В 8:45 телефон снова зазвонил. Фольган Штакетович посмотрел на экран. Звонил Бигмак. «Я снял шапочку и бантик с передника», — сказал он. Фольган Штакетович засмеялся.

Видений больше не было.

Утро начинается не с кофе, а с трёх звонков, которые могут подарить образы на целый день. Спокойно. Наслаждайтесь.

ФОЛЬГАН ШТАКЕТОВИЧ МОКРЫЙ И ВЕЧЕР, В КОТОРОМ ОН ПОНЯЛ, ЧЕГО ЕМУ НЕ ХВАТАЛО

(запись на салфетке, сделанная в тишине после заката)

Глава первая. Тишина, которая приходит не снаружи

Фольган Штакетович Мокрый сидел на кухне. Гражданка В застряла на работе. Дуся спала на диване, положив голову на его тапок. Велосипед с надписью KARMA стоял в комнате, но Фольган Штакетович не смотрел на него. Он смотрел в стену.

Не на стену — в неё.

Мысли уходили. Одна за другой. Как общественный транспорт, которые он перестал ждать. Он не прогонял их — они уходили сами.

И когда последняя мысль исчезла, Фольган Штакетович почувствовал: что-то есть. Не мысль. Не чувство. Не образ. Просто — присутствие.

Он не искал его. Оно пришло само.

И тогда он понял.

Глава вторая. Ощущение, которое не имело имени

Всю свою жизнь Фольган Штакетович чувствовал, что чего-то не хватает. Он не знал, чего именно. Но знал, что «что-то не так».

В детстве он думал, что это — игрушки. Он просил, ему давали — и чувство не уходило. В юности он думал, что это — признание. Он доказывал, ему аплодировали — и чувство не уходило. В зрелости он думал, что это — деньги, женщина, статус, свобода. Он получал всё — и чувство не уходило.

Он думал, что это — вина. Что он недостаточно старается. Недостаточно любит. Недостаточно верит.

Но в этот вечер, сидя на кухне, в тишине, он понял: чувство не было связано с тем, чего у него нет. Оно было связано с тем, что он считал себя отделённым.

От жизни. От людей. От себя настоящего.

Он достал салфетку и написал:

«Я всю жизнь думал, что мне чего-то не хватает. Я искал вовне. А нужного мне — не было снаружи. Оно было внутри. Я просто не знал, как его назвать.

Несчастье — это не отсутствие вещей. Несчастье — это ощущение разделения. Двойственность. Когда я верю, что я — не целое. Что я — половина, которая ищет другую половину.

Но я не половина. Я — целое. Всегда был. Просто я забыл.»

Он перечитал и добавил:

«Ум ясного света — это не достижение. Это воспоминание. Я не становлюсь лучше — я перестаю мешать себе быть собой.»

Глава третья. Эхо в других

В тот же вечер Фольгану Штакетовичу позвонил Бигмак Гуляшевич Дыня.

— Фольган Штакетович, — сказал он, — я сижу и думаю. Деньги за мотоблок вернули, картошку я так и не посадил, жена недовольна. И я не понимаю, чего я хочу. Я хочу, чтобы было хорошо. Но я не знаю, что такое «хорошо».

Фольган Штакетович услышал в его голосе то же самое чувство. Ощущение, что чего-то не хватает. Только Бигмак называл это «недовольством жены» и «несвёрстанными планами».

— Бигмак, — сказал Фольган Штакетович, — ты ищешь вовне то, что у тебя уже есть внутри. Ты думаешь, что тебе нужна новая машина, новый мотоблок, новый картофель. А тебе нужна тишина. Чтобы услышать себя.

Бигмак помолчал и сказал:

— Ты думаешь, я могу просто сидеть и ничего не делать?

— Ты можешь просто сидеть и наблюдать, — сказал Фольган Штакетович. — Что будет происходить. Что ты чувствуешь. Без попытки это изменить.

Бигмак снова помолчал. Потом сказал:

— Я попробую.

И повесил трубку.

Глава четвёртая. Ночное прозрение

В 23:30 пришло сообщение от Клавдии Адольфовны Шульц:

«Фольган Штакетович , я сегодня смотрела на звёзды и почувствовала, что я маленькая и ничтожная. И что всё, что я делаю, — не имеет смысла. Это нормально?»

Фольган Штакетович прочитал. Улыбнулся. И ответил:

«Это нормально. Это значит, что ты перестала отождествляться с тем, что ты делаешь. И начала замечать, кто ты есть на самом деле. Побудь в этом состоянии. Не пытайся избавиться от него. Оно — ключ.»

Через час она ответила:

«Я перестала бояться. Спасибо.»

Глава пятая. Запись на последней салфетке

Фольган Штакетович взял новую салфетку. На ней уже не помещалось всё, что он хотел записать. Но он всё равно написал:

«Я понял сегодня главное. Несчастье — это не ошибка, не проклятие, не наказание. Это напоминание. Когда я чувствую, что "что-то не так" — я просто вспоминаю, что я отождествился с формой и забыл о свете внутри.

Двойственность — это когда я верю, что я — это тело, ум, роли, история. А я — не это. Я — то, что смотрит на всё это.

Ум ясного света — не за горами. Он здесь. Всегда. Просто я редко замечаю его, потому что занят поиском того, чего мне "не хватает".

Мне не хватает только одного: напоминания о том, что я уже целый.»

Он положил салфетку в папку. Рядом с историей о красном свете, о локомотиве, о лестнице, о яблоках, о деньгах, о трёх состояниях.

Потом встал. Посмотрел на Дусю. Она спала и во сне бежала за чем-то.

Фольган Штакетович улыбнулся.

— Мы все бежим, — сказал он тихо. — Даже во сне. Но когда просыпаемся — мы просто есть.

Он закрыл глаза. И в темноте, за веками, он увидел свет. Не яркий, не ослепляющий. Просто — ровный, тёплый, спокойный.

Он не искал его. Он просто позволил ему быть.

Несчастье — это не враг. Это указатель. Когда ты чувствуешь, что чего-то не хватает — не ищи вовне. Остановись. Войди в тишину. И ты увидишь: тебе не хватало только одного — напоминания о том, что ты уже целый.

Спокойно. Наслаждайтесь.

ФОЛЬГАН ШТАКЕТОВИЧ МОКРЫЙ И МАГАЗИН, В КОТОРОМ ОН НИЧЕГО НЕ ЗАХОТЕЛ

(запись на салфетке, сделанная после того, как он забыл кошелёк и понял, что это не случайность)

Фольган Штакетович вышел из дома. Надо было купить хлеба. И молока. И, может быть, яблок — хотя яблоки уже давно падали сами, но в магазине они лежали ровными рядами, и это было по-своему красиво.

Он зашёл в 34-й дом. Трёхэтажный. На первом этаже — магазин. Тот самый, в котором он когда-то покупал треугольнички. У прилавка стояла та же продавщица. Та же. С четвёртым размером груди. Фольган Штакетович заметил это сразу — не потому что он был похотливым, а потому что число 34 уже стало частью его карты мира.

Он посмотрел на бейджик. На нём было написано «ОПАНА».

«Наверное, опечатка, — подумал Фольган. — Или Вселенная решила, что "Опана" — это лучший ответ на любой вопрос. Опана — и всё тут». Он не стал спорить. Он вообще перестал спорить с вывесками.

Он подошёл к полке, взял хлеб, протянул руку в карман за кошельком — и понял, что забыл его дома.

Старый Фольган Штакетович развернулся бы и пошёл домой, ругая себя за рассеянность, чувствуя лёгкий укол стыда и раздражения. Но новый Фольган Штакетович просто улыбнулся. Он понял: забывчивость — это не случайность. Это продолжение обучения. Вселенная снова даёт ему знак. Тихая проверка, без громких звуков, как и всё настоящее.

Он остался стоять у полки. И начал смотреть.

Вокруг были яркие, вкусные, разноцветные коробочки, баночки, упаковки. Всё кричало: «Купи меня! Съешь меня! Я сделаю тебя счастливым! Я заполню твою пустоту!» Раньше эти коробочки гипнотизировали его. Раньше он смотрел на них и чувствовал: «Я хочу. Мне нужно. Мне чего-то не хватает».

А сейчас он смотрел на них и чувствовал абсолютную, кристальную тишину желания. Ему не было нужно ничего из этого. Ни одной коробочки. Ни одной баночки. Он смотрел на этот праздник цвета и вкуса как Наблюдатель, который зашёл в декорации и понял, что они нарисованы на картоне.

И тут его осенило.

Он знал это чувство. Это чувство «у меня всё есть и мне ничего не нужно».

Раньше оно приходило к нему только тогда, когда карманы были набиты деньгами. Когда в бумажнике шуршало, он чувствовал себя сытым, довольным, защищённым и ничего не хотел. Деньги были его анестезией от голода.

А сейчас карман был пуст. Кошелька вообще не было. Но чувство было точно таким же.

- Абсолютная сытость без еды.

- Абсолютное богатство без денег.

- Абсолютная наполненность без внешних наполнителей.

Состояние целостности, которое больше не зависит от толщины кошелька. Оно просто переехало из кармана в душу. И теперь его нельзя было забыть дома, потому что оно всегда было при нём.

Фольган Штакетович посмотрел на Опану. Она ждала, что он положит хлеб обратно или побежит домой за кошельком.

— Я забыл кошелёк, — сказал Фольган Штакетович . — Но спасибо.

— За что? — удивилась Опана.

— За то, что напомнила, — сказал Фольган Штакетович .

Он развернулся и пошёл к выходу. Мимо ярких коробочек. Мимо четвёртого размера. Мимо бегущих людей.

Он шёл домой. У него не было хлеба. У него не было денег. Но он шёл с ощущением человека, который только что купил весь этот магазин. И даже больше.

Послесловие. Запись на салфетке

Фольган Штакетович Мокрый достал салфетку и написал:

«Я забыл кошелёк. Я зашёл в магазин. Я смотрел на полки и ничего не захотел.

Раньше я мог чувствовать, что мне ничего не нужно, только когда у меня были полные карманы денег. Это было состояние "я могу купить всё, но мне не надо".

А теперь я чувствую то же самое — без денег. Без кошелька. Без возможности что-либо купить.

Состояние то же. Только без денег.

Я не хотел ни хлеба, ни молока, ни яблок. Я не хотел её. Не потому что она плохая. А потому что я перестал искать в вещах и в женщинах то, что есть внутри меня.

Я не знаю, как это назвать. Я просто чувствую.

Может быть, это и есть то, что раньше было скрыто за деньгами. А теперь стало явным.

Мне ничего не нужно. Не потому что я могу всё купить. А потому что я уже есть. Раньше я думал, что сытость — это когда полон желудок или полон кошелёк. Я менял бумагу на еду, чтобы заглушить внутренний голод. Но сегодня я понял: настоящее богатство — это когда ты стоишь перед полкой с яркими коробочками, у тебя пустые карманы, а тебе ничего не нужно.

Это то же самое чувство, что было у меня, когда у меня было много денег. Только теперь оно без денег. Оно без условий. Я больше не покупаю сытость. Я просто ею являюсь.»

Он сложил салфетку и положил в папку для исписанных салфеток. Рядом с записями о красном свете, о лифте, о трёх вечерах и о зелёном свете.

Хлеба не было. Но ему не хотелось хлеба.

Ему хотелось просто — быть.

Пустой кошелёк лежал на кухонном столе.

Он не искал.

Он просто знал: он уже дома. Даже без хлеба.

Состояние, которое раньше требовало денег, теперь не требует ничего. Это не потеря. Это — переход. Ты уже сыт. Просто иногда забываешь. А потом вспоминаешь. И это — нормально.