Полная версия
Он попытался зажмуриться, но чужие веки не слушались. Чужие глаза продолжали смотреть. Тело двигалось само. Тяжёлые шаги в сторону переноски. Наклон. Скрип коленей. Морщинистая рука хватает котёнка за шкирку. Котёнок от страха обмочился и заверещал. Где-то в глубине существа, которым стал Арсений, что-то слабо шевельнулось. Жалость? Это была его собственная жалость, запертая в чужом теле. Но она не могла ничего изменить. Потому что события уже произошли. Он был здесь лишь зрителем, заточенным в оболочку умершей старухи.
Рука с кухонным ножом взметнулась вверх. Арсений хотел закричать, но голосовые связки Зинаиды издали лишь хриплое, каркающее проклятие. Раздался звук удара. Не лезвием — рукояткой. Тупой удар по голове. Котёнок замолчал. А страшная, нечеловеческая ненависть вдруг сменилась ликованием. Зинаида выпрямилась, тяжело дыша, и по её морщинистой щеке скатилась одинокая слеза счастья. Арсения захлестнула волна тошноты и абсолютного ужаса. Он понял. Это не просто видение. Это воспоминание. Подлинное, физически ощутимое воспоминание, записанное в нейронах погибшей кошки, которая сейчас лежала перед ним, освежёванная, на металлическом лотке. И, прикоснувшись к её мёртвым тканям, он каким-то непостижимым образом считал эту информацию.
Видение оборвалось так же внезапно, как и началось. Арсений резко вдохнул, словно вынырнув из-под толщи воды. Он сидел на своём стуле в мастерской. Лампа дневного света ровно гудела над головой. Вокруг были его инструменты, его чучела. Всё было на своих местах. Кроме одного: в левой руке он сжимал наполовину отделённую от черепа шкуру кошачьей головы, а скальпель в правой руке дрожал так, словно по нему пропустили ток. Он аккуратно, словно обезвреживая мину, отложил инструменты и стянул перчатки. Ладони были мокрыми от холодного пота. Во рту стоял металлический привкус страха.
— Что это? — спросил он в пустоту. Чучела смотрели на него своими стеклянными глазами и молчали. Впервые в жизни они показались ему не искусными копиями жизни, а вместилищами чего-то тёмного и невысказанного. Что если... что если в каждой из этих работ заперто нечто подобное? Отпечаток боли, страха или радости? Он ведь всегда считал, что работает просто с биологическим материалом, как столяр с деревом. А что, если он ошибается? Материалист до мозга костей, он не мог принять мистическое объяснение. Нет, должно быть рациональное зерно. Галлюцинация, вызванная усталостью и парами формальдегида. Да, точно. Хроническое отравление консервантами. Нужно проверить вытяжку, возможно, она забита, и концентрация паров превысила норму.
Он резко встал, открыл окно, впуская в помещение сырой и холодный воздух. Сделал несколько глубоких вдохов. Стало немного легче. Голова прояснилась, но на душе остался гадкий, саднящий осадок. Впервые за много лет ему не хотелось продолжать работу. Он посмотрел на полуобработанную Маркизу. Веки кошки были отвёрнуты, обнажая пустые глазницы. В этом не было ничего особенного, он видел такое тысячи раз, но сейчас вид черепа без кожи вызвал у него приступ дурноты. Он торопливо накрыл заготовку плёнкой и убрал в холодильник, подальше с глаз долой.
Следующие несколько часов он провёл в попытках занять себя чем-то механическим. Навёл порядок на стеллажах, перебрал коробку со стеклянными глазами, разложил их по оттенкам. Каталог, тактильное ощущение гладких стеклянных сфер в пальцах, подсчёт остатков — это всегда успокаивало его. Но сегодня спокойствие не приходило. Каждый раз, поднимая тот или иной глаз, он ловил себя на мысли: «А что видел ты? Чей страх в тебе?». Вот глаз с узким зрачком, явно от хищной птицы. А что, если он сейчас возьмёт чучело вальдшнепа и прикоснётся к его шкурке? Увидит ли он стремительный полёт, свист разрезаемого воздуха и внезапную дробь охотничьей дроби, разрывающей внутренности? Увидит ли он лицо охотника? Эта мысль была настолько реалистичной и леденящей, что он отдёрнул руку от чучела птицы, как от ядовитой змеи.
«Нет, — приказал он себе. — Ты сходишь с ума. Прекрати. Это просто куски мёртвой плоти, натянутые на проволоку. В них ничего нет. Ты не медиум, ты таксидермист».
Он повторил это вслух, чтобы придать словам больше веса. Голос в пустом помещении прозвучал глухо и неубедительно. Где-то наверху, в жилой части дома, скрипнула половица. Арсений вздрогнул, но тут же одёрнул себя — это всего лишь усадка старого дерева из-за перепада температур. Но сердце всё равно забилось чаще. Он вдруг ясно осознал, что все эти годы жил в окружении мертвецов, и никогда не задавался вопросом, что на самом деле приносят с собой их останки.
Чтобы отвлечься, он решил поехать к клиенту сегодня же вечером, благо адрес был в черте города, в районе новостроек на Парнасе. Там жила молодая пара, пожелавшая увековечить своего той-терьера Риччи. Заказ был простой — собака на подушке. Никакой сложной пластики. Арсений погрузил необходимые инструменты в машину и выехал из мрачных дворов Петроградки на залитые неоновым светом проспекты. Шум машин, крики чаек над Финским заливом и общая суета большого города подействовали отрезвляюще. Он — не сумасшедший. Он — успешный ремесленник. У него очередь на полгода вперёд.
Квартира клиентов находилась на двадцать пятом этаже. В лифте пахло ароматизатором «морской бриз» и собачьими лапами. Дверь открыл молодой человек в очках, с заплаканными глазами. Девушка, его жена, сидела в гостиной, прижимая к себе подушку. Их горе было свежим, почти физически осязаемым. Арсений вошёл, стараясь держаться профессионально-отстранённо, но вежливо. Риччи лежал в своей лежанке. Ему было четырнадцать лет, он был почти слепым и глухим, и умер во сне. Хозяева нашли его утром уже холодным. Арсений слушал их сбивчивый рассказ, кивал, записывал пожелания, и постепенно входил в привычную роль. Видения и панические атаки остались где-то там, в подвале. Здесь, на свету, среди живых, всё казалось нормальным.
— Можно я осмотрю его? — мягко спросил он.
— Да, конечно, — всхлипнула девушка.
Арсений присел на корточки перед лежанкой. Той-терьер лежал, свернувшись калачиком. Окоченение уже полностью прошло, тельце было расслаблено. Смерть наступила давно, часов двадцать назад. Арсений аккуратно, кончиками пальцев, дотронулся до шёрстки на загривке собаки. Он замер, внутренне сжавшись в ожидании удара. Ничего. Никаких картинок, никаких запахов. Только обычная тактильная информация: короткая, гладкая шерсть, прохладная кожа. Он облегчённо выдохнул. Ну конечно. Тот случай с Маркизой — единичный, вызванный переутомлением. Риччи был стар, умер от старости, в тепле и покое, на руках у любящих хозяев. В его смерти не было ни страха, ни боли, ни того сгустка чёрной энергии, который он ощутил, прикоснувшись к Маркизе.
— Всё хорошо, — сказал он, обернувшись к клиентам. — Очень хорошее состояние. Я сделаю работу быстро и качественно. Он будет выглядеть спящим. Таким, каким вы его запомнили.
Он забрал контейнер с телом, получил аванс и распрощался. Путь обратно в мастерскую прошёл почти в эйфории от осознания собственного здравомыслия. Всё было в порядке. Просто нервный срыв. Ему нужно взять выходной, может быть, съездить за город, подышать сосновым воздухом. И, конечно, починить чёртову вытяжку, чтобы не дышать формалином сверх меры.
Он вернулся в мастерскую уже затемно. Поставил контейнер с Риччи в холодильник, рядом с незаконченной Маркизой. Стеклянные глаза борзой Вихря смотрели на него с полки. Арсений подошёл к верстаку и взял один из них. Покатал в пальцах. Идеальная работа немецких стеклодувов. Глубина зрачка была такой реалистичной, что, если долго смотреть, казалось, будто там, внутри, горит какой-то потусторонний свет. Он хмыкнул и положил глаз обратно. «Не оживляй то, что оживлять не следует», — вспомнилась ему цитата из какого-то старого фильма.
Спать он отправился с твёрдым намерением забыть последние сутки как страшный сон. Он проветрил спальню, выпил горячего чаю с мелиссой и лёг в постель, чувствуя приятную усталость в ногах. Сон пришёл почти сразу. На этот раз никаких оранжевых дверей ему не снилось. Снилась ему тихая лесная поляна, залитая солнцем, и белая собака, бегущая по траве. Вихрь. Он узнал эту собаку. Во сне она была жива, свободна и счастлива. Но даже во сне Арсений, глядя на неё, испытывал смутную тревогу. Потому что знал: это не его сон. Это чьё-то чужое, последнее воспоминание, зацепившееся за кончики его пальцев.
Утром его разбудил настойчивый звонок мобильного. Звонил Дмитрий Эдуардович, тот самый, с Рублёвки. Голос его звучал взволнованно и раздражённо.
— Арсений Валерьевич, вы не выехали ещё? Мы ждём. У нас тут ситуация... деликатного характера.
— Простите? — Арсений потёр глаза, прогоняя остатки сна. — Мы договаривались на десять утра. Сейчас только восемь.
— Ах да, точно, — голос в трубке немного сбавил обороты. — Извините, нервы. Жена всю ночь не спала, Кирюша наш... в общем, ждём. Вы адрес не потеряли?
— Нет, всё записано. Выезжаю через час.
Он быстро собрался, загрузил в фургон профессиональный кофр с инструментами, переносной холодильный бокс и отправился в путь. Дорога за город была знакома до каждого поворота, но на душе почему-то скребли кошки. Вчерашняя эйфория от «разоблачения» галлюцинации сменилась глухим, фоновым беспокойством. Слишком реалистичным было то, первое видение. Запах «Красной Москвы», боль в суставах старухи, хруст рукоятки ножа о череп котёнка. От этого воспоминания его передёрнуло, и он прибавил громкость магнитолы, чтобы вытеснить мысли музыкой.
Коттеджный посёлок встретил его стерильной чистотой и безлюдностью. Высокие заборы, камеры наблюдения, шлагбаум на въезде. Он назвал охране свою фамилию, его пропустили. Дом Рогозиных выделялся даже среди этого архитектурного изобилия. Это был настоящий замок в миниатюре: башенки, витражи на окнах, кованые ворота. Арсений припарковался у гостевого въезда и нажал кнопку звонка. Ворота автоматически отъехали в сторону. На пороге дома его уже ждал хозяин — грузный мужчина в дорогом спортивном костюме, с лицом, на котором читалась привычка командовать. Рядом с ним стояла миниатюрная, измождённая женщина в чёрном платке, нервно теребившая кружевной платочек.
— Колчин? Проходите, — буркнул Рогозин, пожимая ему руку железной хваткой. — Слава богу, вы быстро. Тут такое дело... В общем, сами увидите.
Они прошли через анфиладу комнат, обставленных с кричащей роскошью. Везде чувствовались огромные деньги и полное отсутствие вкуса. Наконец, хозяин остановился у двери в кабинет.
— Он здесь. Мы его не трогали. Вы, это... будьте готовы.
Арсений напрягся. Что значит «не трогали»? Обычно к его приезду тело уже упаковано и готово к транспортировке. Рогозин открыл дверь, и в нос Арсению ударил тяжёлый, сладковатый запах. Запах смерти, но не простой, а с примесью нечистот и пролежней. На роскошном персидском ковре, перед камином, лежал английский бульдог. Это была огромная туша, раздувшаяся от газов. Глаза пса вылезли из орбит, язык вывалился из пасти и почернел. Из-под хвоста на дорогой ворс натекла лужа бурой жидкости. Было ясно, что собака умерла не три дня назад, как сказал хозяин. Минимум неделю, а то и все десять дней. Запах стоял невыносимый.
— Вот, — Рогозин кивнул на труп. — Жена не давала его убирать. Говорила, вдруг он ещё живой. А он... сами видите. Вывозить его в город в таком виде — это с ума сойти. Мы думали, может, вы прямо здесь... начнёте? У нас есть подвал, холодный, мраморный. Любое оборудование оплатим. Но чтобы мы его не видели больше.
Арсений смотрел на разлагающуюся тушу и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Это был не страх. Это был профессиональный ужас перед объёмом работы. Снимать шкуру с трупа недельной давности — это адский труд. Кожа расползается под пальцами, шерсть вылезает клочьями, внутренние органы превратились в зловонную кашу. Сделать из этого материала чучело практически невозможно. Нужна была немедленная глубокая заморозка и колоссальная реставрационная работа.
— Дмитрий Эдуардович, — осторожно начал он, стараясь дышать через рот. — Я должен быть с вами честен. Процесс разложения зашёл слишком далеко. Шкура, скорее всего, потеряла эластичность. Собрать собаку в презентабельном виде будет стоить... очень дорого. И результат не гарантирован. Возможно, проще...
— Не надо мне говорить, что проще! — взревел Рогозин, и его лицо побагровело. — Вы мастер или кто? Мне обещали, что вы лучший! Я заплачу любые деньги. Любые! Хотите — миллион? Два? Но Кирюша будет стоять здесь, на этом ковре, как живой, ясно вам? Жене пообещал. Она без него жизни не видит.
Арсений перевёл взгляд на жену Рогозина. Она смотрела не на него, а на то, что осталось от Кирюши, и её взгляд был полон не скорби, а фанатичного, пугающего обожания. Так смотрят на икону. И Арсений вдруг понял: эти люди не отпускают своих мёртвых. Они держат их мёртвой хваткой, не давая истлеть, заставляя служить себе даже после смерти.
— Я попробую, — сдался он. Ему были нужны эти деньги. Они позволили бы ему закрыть ипотеку за мастерскую. — Мне нужно помещение с холодным полом, стол и доступ к воде. И вы принесёте мне несколько рулонов пищевой плёнки и побольше соли.
Он спустился в подвал. Это действительно был огромный мраморный зал, переделанный под винный погреб. Температура здесь держалась около десяти градусов. Подходило. Хозяева принесли всё необходимое и ушли, оставив его одного с собакой. Арсений надел респиратор, двойные перчатки и защитные очки. Вид у него был, как у сапёра. Он приступил к работе. Сначала нужно было удалить внутренности, чтобы остановить гниение. Скальпель погрузился в брюшную полость.
В этот раз удар был не постепенным, как с Маркизой. Не было никакого мерцания лампы или переходных картинок. В тот момент, когда лезвие коснулось внутренних органов, Арсения словно швырнули в ледяную бездну. Он оказался запертым в низком, тёмном пространстве. Он не мог пошевелиться. Его тело — короткое, коренастое, с вывернутыми лапами — было сковано болью. Невыносимой, разрывающей болью в суставах. Это была дисплазия. Запущенная, мучительная дисплазия тазобедренных суставов, характерная для этой породы. Он лежал на холодном полу, и каждый вдох давался с трудом, потому что ожирение давило на лёгкие. Он был Кирюшей. Он был псом, который последние месяцы своей жизни провёл в агонии, будучи не в силах встать, чтобы пописать, и вынужденный мочиться под себя. Хозяева считали, что он просто «стареет». Они таскали ему дорогой корм и звали ветеринаров, которые кололи бесполезные витамины, в то время как пёс мечтал только об одном — чтобы эта боль прекратилась. Чтобы кто-нибудь смилостивился и прекратил его мучения.
Но самым страшным было не это. Самым страшным была последняя картинка. Агония случилась ночью. Сердце пса останавливалось долго, мучительно, и в этот момент он не видел хозяев. Он видел только равнодушные витражи на окнах. Он умирал в одиночестве, на том самом ковре, где его теперь и нашли. Его не усыпили из жалости. Ему дали «уйти естественным путём», растянув его мучения на месяцы. Эгоистичная любовь хозяев обрекла его на ад.
Арсений вынырнул из видения с глухим стоном. Он отшатнулся от стола и сорвал с лица респиратор. Его рвало прямо на мраморный пол винного погреба. Спазмы были настолько сильными, что он не мог вздохнуть. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. Он только что прожил чужую смерть. Полную, тотальную агонию. И это не было галлюцинацией. Он знал это так же твёрдо, как знал своё имя. Это были отпечатки нейронной активности, записанные на каком-то неизвестном науке уровне, возможно, в самой протоплазме, в спинномозговой жидкости, которую он потревожил скальпелем. Эти твари, Рогозины, обожавшие своего «Кирюшу», на самом деле мучили его до последнего вздоха. А теперь они хотят, чтобы он, Арсений, воссоздал этот символ их слепой любви. Чтобы чучело напоминало им не о страдании, а о «преданном взгляде».
Он вытер рот и посмотрел на раздутый труп. Теперь он знал правду. И эта правда вызывала в нём ярость. Ярость и ужас. Он больше не хотел прикасаться к этому животному. Он не хотел заточать его дух в восковую маску. Но контракт был подписан, деньги обещаны. Он сделает эту работу. Но он не станет смотреть в глаза чучелу. Никогда.
Остаток дня прошёл как в тумане. Он механически, действуя на автопилоте, очистил скелет от разложившихся тканей, засолил остатки шкуры и упаковал всё в чёрные пластиковые мешки. Ему казалось, что он сам разлагается изнутри, пропитываясь чужим отчаянием. Он погрузил мешки в фургон под брезгливым взглядом Рогозина, который стоял на крыльце, курил сигару и даже не предложил ему помыть руки. Арсений сам нашёл кран на улице и долго тёр ладони с мылом, привезённым с собой.
Выезжая из посёлка, он посмотрел в зеркало заднего вида на удаляющийся дом-замок. В окне второго этажа, между тяжёлыми портьерами, стояла жена Рогозина и смотрела ему вслед. И её взгляд был абсолютно таким же пустым и стеклянным, как у чучел в его мастерской.
Дорога обратно в город заняла больше времени — пробки, ремонт моста. Арсений ехал молча, выключив магнитолу. В голове билась одна-единственная мысль: «Что делать?». Он всегда считал свой дар благословением, искусством. Теперь это казалось проклятием. Прикасаясь к мёртвым, он не просто обрабатывал кожу, он считывал информационный слепок с последних мгновений жизни. И большинство этих мгновений, как он теперь понимал, были полны боли. Даже сытая жизнь домашнего любимца чаще всего заканчивается больничной койкой, уколами, страхом и удушьем. Что же тогда хранят в себе чучела диких зверей? Паника за секунду до выстрела? Хруст костей в капкане?
Он вспомнил свою коллекцию. Десятки, сотни работ, разъехавшихся по домам заказчиков. И каждая из них — это «чёрный ящик» с записью катастрофы. Клиенты замечают что-то странное рядом с ними? Конечно, замечают. Они находятся рядом с концентрированной эманацией ужаса. Их подсознание, их древний лимбический мозг, унаследованный от рептилий, улавливает этот сигнал бедствия, но сознание не может его расшифровать. Им кажется, что это просто «чужие страхи». А на самом деле это последний крик души, замурованный в мёртвую оболочку.
Арсений остановился у супермаркета, купил бутылку водки и пачку сигарет, хотя не курил уже несколько лет. Он вернулся в мастерскую, даже не взглянув на стеллажи с чучелами. Ему казалось, что все они провожают его взглядом. Что стеклянные глаза впитывают его смятение и посылают обратно отражённый, усиленный страх. Он заперся в своей комнате наверху, задвинул шторы и сел на кровать, прямо в одежде.
«Я схожу с ума», — сказал он себе, отвинчивая пробку. Водка обожгла горло. «Нет, я не схожу с ума. Если бы я сходил с ума, я бы не мог так чётко анализировать своё состояние. Это реальность. Мир устроен сложнее, чем я думал. И я, как последний дурак, влез в него по локоть».
Он курил в темноте, глядя на тлеющий огонёк сигареты, и думал о том, что будет дальше. Он не сможет просто закрыть мастерскую. Это его жизнь, его ремесло. Но он больше не может делать вид, что ничего не происходит. Он должен научиться защищаться от этих «воспоминаний». Должен понять механизм, который запускает этот процесс. Почему с Риччи не было ничего, а с Маркизой и Кирюшей накрыло так мощно? Может быть, дело в степени страдания? Чем мучительнее была смерть, тем сильнее отпечаток?
Внезапно его осенила ещё более страшная мысль. Если он считывает память при прикосновении к свежей плоти, то что насчёт готовых работ? Ведь процесс мумификации и дубления — это консервация. Неужели информация исчезает? Или она, наоборот, запирается навсегда в структуре коллагеновых волокон? И теперь эти чучела, разбросанные по всему городу, круглосуточно транслируют в эфир предсмертную агонию, сводя с ума своих владельцев?
Он допил водку и провалился в тяжёлое, липкое забытьё без сновидений. Утром ему предстояло самое сложное — пойти в мастерскую и посмотреть в лицо своему наследию. Посмотреть на Вихря, на Маркизу, на филина и на сотни других существ, чьи тайны он хранил, сам того не ведая. И решить, что со всем этим делать дальше. Одно он знал точно: прежняя жизнь кончилась. Началась Таксидермия Памяти. И он в ней — не мастер, а один из экспонатов.
Глава вторая. Холодная радужка
Пробуждение было подобно всплытию с большой глубины — медленное, мучительное, с риском не добраться до поверхности. Арсений лежал на спине, не в силах пошевелиться и разлепить веки, а тело казалось ему свинцовой плитой, вдавленной в старый пружинный матрас. В висках стучала кровь, отбивая ритм, похожий на звук шагов за стеной, а во рту стоял привкус остывшего пепла и горького миндаля — верный спутник вчерашнего забытья. Сознание возвращалось урывками, как рваная киноплёнка: дорога от Рогозиных, супермаркет, очередь в кассу, бутылка дешёвой водки на столике, первая затяжка после многолетнего перерыва, обжёгшая горло до кашля. А потом — темнота, глубокая и вязкая, как болотная трясина, из которой его только сейчас начало вытаскивать серое утро.
Он заставил себя открыть глаза. Комната встретила его тусклым светом, сочащимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Окно выходило в колодец внутреннего двора, и солнце никогда не заглядывало сюда дальше карниза. По потолку, прямо над головой, расползлось желтоватое пятно от протечки — он смотрел на него тысячи раз, но сегодня оно показалось ему картой какого-то чужого, мёртвого континента. Арсений попытался сесть, и комната немедленно поплыла перед глазами, совершая медленный, тошнотворный оборот. Пришлось ухватиться за спинку кровати и переждать приступ головокружения.
На прикроватной тумбочке сиротливо стояла пустая бутылка и переполненная окурками пепельница. Он курил в комнате. Запах табачного дыма, впитавшийся в шторы и обивку старого кресла, казался чужеродным, почти оскорбительным — он напоминал о потере контроля. Арсений Колчин, педантичный до мелочей, никогда не позволял себе подобного. Его мастерская, его инструменты, его жизнь были подчинены строгому порядку. А теперь он лежит в прокуренной комнате, в мятой одежде, не помня, как добрался до кровати.
Он поднялся на ноги, держась за стену. Зеркало в ванной отразило незнакомца. Осунувшееся лицо с серой, нездоровой кожей, тёмные круги под глазами, делавшие его похожим на персонажа с полотен Врубеля, и щетина, проступившая за одну ночь так, словно он не брился неделю. Но самым страшным были глаза. Его собственные, светло-серые глаза, которые он привык считать спокойными и наблюдательными, смотрели из зеркала с выражением затравленного зверя. В них застыл тот самый липкий, иррациональный страх, который он, казалось, оставил в винном погребе Рогозиных.
Арсений умылся ледяной водой, долго тёр лицо, разгоняя кровь. Вода помогла. Мысли начали проясняться, выстраиваясь в логическую цепочку, и это приносило почти физическое облегчение. Итак, факты. Первое: при тактильном контакте с мёртвыми тканями, особенно в момент их препарирования, он способен переживать фрагменты чужой памяти. Факт второй: наиболее сильные и яркие видения связаны с агонией, страхом, болью — словно именно эти эмоции оставляют самый глубокий отпечаток. Факт третий: это не галлюцинации. Он был абсолютно уверен в подлинности увиденного. Чужая ненависть, чужая боль, чужие запахи — всё это было слишком детальным, слишком осязаемым для больного воображения. Факт четвёртый: он не знает, как с этим жить дальше.
Он заставил себя спуститься в мастерскую. Лестница вела из жилой части дома в подвал, и каждый шаг давался ему с трудом. Запах формалина и дубильных солей, который раньше был привычным и даже успокаивающим фоном, теперь казался угрожающим. Ему мерещилось, что в этом химическом букете появились новые ноты — ноты разложения, которые он не замечал прежде. Или, возможно, он просто принёс их с собой, впитал вчера в подвале Рогозиных, и теперь они будут преследовать его вечно.
Мастерская встретила его знакомым полумраком. Арсений постоял на пороге, привыкая к обстановке, а затем решительно включил все лампы — и настольные, и потолочные, и даже старый торшер в углу, который использовал только для фотосъёмки готовых работ. Яркий, безжалостный свет залил помещение, выхватывая из тени каждую деталь. Стеллажи с чучелами, верстак с заготовками, колбы с химикатами, инструменты, разложенные в идеальном порядке. Всё было на своих местах. И всё было другим.
Он обвёл взглядом свои творения. Лиса в прыжке. Вальдшнепы под потолком. Серый кот Барсик на подушке. Голова оленя на стене. Белка с орехом. Хорёк у норки. Филин в приёмной. Они смотрели на него. Все до единого. Их стеклянные глаза, искусно расписанные им самим, ловили свет и отбрасывали крошечные блики, создавая полную иллюзию внимательного, осмысленного взгляда. Раньше Арсений гордился этим эффектом. Теперь он чувствовал себя под прицелом десятков невидимых снайперов. Что они помнят? Какие мгновения заперты в их натянутых шкурах? Что они транслируют в пространство днём и особенно ночью, когда тишина становится абсолютной?
