Миры, которые мы не видим

– У тебя двадцать один день, чтобы принять по Екатерине решение! – прервал главврач молчание, слегка повысив голос.

– Что? – прошептала Настя, убрав от лица руки, готовая расплакаться.

–Срок пребывания в стационаре ограничен тремя неделями, если нет необходимости в клиническом лечении. Если у пациентки только депрессия, ей будет предложено интенсивное лечение, после чего она будет выписана с рекомендациями по посещению психолога и приему антидепрессантов. Более длительное лечение возможно только при постановке более серьезного диагноза. Вам, Настя, необходимо будет обосновать все решения перед комиссией через двадцать один день. Все, можете идти.

Настя вышла, не произнеся ни слова, с силой захлопнув за собой дверь.

«Вот это другое дело» – подумал Валерий Эдуардович. Он понимал, что в Кате есть нечто скрытое, но разобраться в этом должна была Настя, ее лечащий врач.

2. Нулевой мир. Начало.

Я родился в маленьком поселке за Уральскими горами в многодетной семье. Отец рано ушел из жизни, и мы у мамы остались вчетвером: я и три сестры, которые все были младше меня.

Отца я помню плохо. Точнее, почему-то плохо помню его лицо. Фотографии есть, но когда пытаюсь представить его, образ не возникает. Память сама блокирует воспоминания о нем. И как бы я ни старался вспомнить, у меня ничего не выходило. Лишь один мутный силуэт большого человека, который всегда в фуфайке и шапке-ушанке, даже летом в знойный день. Всегда представляется большая и густая черная борода, но когда смотрю на фотографии с ним, то бороды нет – он всегда гладко выбрит.

Внешность отца я не помню, но помню его характер: холодный, озлобленный. Мама рассказывала, после того как он исчез, что он не всегда был таким. Когда-то он был добрым и любящим человеком, наполненный мечтами и идеями, но в какой-то момент все изменилось. Алкоголь был тому виной или алкоголь это уже следствие этих изменений, сказать сложно.

Он мог ни с того ни с сего ударить мать или меня. Сестер он до определенного момента не трогал, но потом, уже ближе к кончине, начал руку поднимать и на них. Особенно жалко было Пуговку – самую младшую сестренку. Ей было всего три года. Однажды она уронила отцовскую пепельницу, и та разбилась. Отец снял свой ремень с железной бляхой и отхлестал ее по попе, а потом поставил в угол, заставив стоять там до самого вечера. Когда она уже не могла держаться на ногах, то тогда он позволял ей сесть.

Отец с нами почти не разговаривал. Он не учил меня жизни, как положено отцам, не играл с дочками. Он просто существовал от момента просыпания, работы в совхозе и до момента возвращения домой, где были мы, ожидающие его в страхе. Мне тогда было лет тринадцать или четырнадцать, и я не мог постоять за своих сестренок, за маму и тем более защитить себя. Отец приходил, выпивал стакан – мы ждали, стараясь не отходить друг от друга. Он выпивал второй – мы прижимались друг к другу. Он выпивал третий – мы держались друг за друга, превращаясь в одну массу. После четвертого стакана отец вставал и подходил к нам. Он смотрел на нас взглядом хищника, который загнал свою жертву. Сестренки плакали. Мама вставала перед нами, стараясь защитить, но она была маленькой и хрупкой, и отец легко убирал ее со своего пути. Первого из нашей сжимавшейся кучки отец вытаскивал меня и молча, размеренно начинал пороть. После десяти ударов отшвыривал в сторону, после чего я сбегал из дома. Эхом доносились крики сестер, когда я спрыгивал с крыльца, открывал калитку и бежал куда глаза глядят. Я плакал от боли, обиды, бессилья и от страха за маму и сестер.

В один из таких вечеров я заранее собрал небольшой рюкзак с припасами и спрятал его под крыльцо. Положил в него несколько вареных картошин, ломоть хлеба, пару луковиц, спички, ножик, бутылку с водой, теплый свитер. Надеялся, что этого хватит на несколько дней.

Отец вернулся домой. Был пятничный вечер, а именно по пятницам он обычно больше всего напивался. Сестренок дома не было – мама отвела их к знакомой на другом конце поселка. Мы с мамой остались, потому что знакомая не могла нас приютить. В ее маленьком доме и так жили трое детей и пожилая ворчливая женщина.

– Иди сюда! – крикнул отец с кухни. Мы в это время с мамой были в спальне. Мама гладила меня по голове и утешала, говорила, что «все будет хорошо».

– Кого он зовет? – прошептал я маме на ухо.

– Меня, – сказала мама и пошла к отцу.

Вначале была тишина, но через некоторое время начал доноситься шум. Я выглянул из-за двери: отец стоял над матерью, которая сидела на полу и закрывала лицо руками, через которые просачивалась кровь.

– Поганец, иди сюда! – в этот раз отец позвал меня.

Я выбежал из дома, взял из-под крыльца рюкзак и побежал в сторону леса, думая, что больше никогда не вернусь. Останусь жить в лесу, и мне все равно, что со мной будет. Я бежал не останавливаясь. Слезы, обида, страх, стыд бежали вместе со мной.

Чем глубже я забирался в лес, тем яростнее ветки хлестали меня по лицу. Я потерял счет времени, но теперь над головой сияли луна и звезды – значит, все в объятиях ночи. Измученный, я остановился, напряженно вслушиваясь. Не преследует ли меня отец? Но в ответ – тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра в листве.

Тяжело дыша, я наконец-то смог немного прийти в себя. Оглядевшись, я понял, что оказался в настоящей глуши. Вокруг стоял плотный, темный лес, и в этой непроглядной темноте больше ничего не было видно. Я побрел в разные стороны, пытаясь найти хоть какое-то подходящее место для привала. Наконец, мне повезло – я наткнулся на небольшую полянку. Усевшись на траву, я достал из рюкзака бутылку с водой и сделал несколько долгих, жадных глотков. В какой-то момент от усталости глаза начали закрываться и я уснул.

Проснулся я от того, что меня кто-то тыкал чем-то в бок; было уже утро. Я, испугавшись, вскочил, думая, что это может быть отец, но это был неизвестный мне старик.

– Заблудился, касатик? – спросил он.

– Нет! Хватит тыкать!

Старик инстинктивно продолжал меня тыкать в бок.

– Ой, извини, – отдернул он трость. – Заблудился, спрашиваю?

– Нет! Говорю же!

Я разглядел старика – старообрядец, одетыйв простую, но аккуратную одежду. У него была густая седая борода, которая спадала на грудь, от чего он выглядел очень спокойным. Глаза у него были добрые и улыбающиеся. В руках он держал трость, на которой росли маленькие зеленые листочки – выглядело это очень странно.

Я сел на траву. Достал из рюкзака картофелину и, очистив кожуру, принялся есть. Старик сел рядом и, не отрываясь, на меня смотрел. Я же, наоборот, старался не смотреть в его сторону, а делал вид, что сильно увлечен поеданием вареного овоща.

–Вкусно? – поинтересовался он, проглотив слюну.

– Ничего…

– А ты знаешь, что история картофеля начинается далеко от наших широт, в высокогорных районах Южной Америки, где он был одомашнен тысячи лет назад. Инки, например, считали его священным растением и использовали не только в пищу, но и в медицинских целях,– старик сделал паузу, проглотил снова слюну и продолжил. – В Европу картофель попал в 16 веке благодаря испанским мореплавателям. Сначала его воспринимали скорее как экзотическое растение для ботанических садов и как корм для скота. В некоторых странах его даже считали ядовитым, называя «чертовым яблоком» из-за его внешнего вида и того, что он рос под землей,– постучал старик тростью по земле. – В России картофель появился благодаря неуемной энергии и любознательности Петра Великого. Император, стремясь модернизировать страну и привить ей европейские обычаи, обратил внимание на это необычное растение. В конце 17 века…

– Да я понял, понял, – не выдержал я, достал из рюкзака еще одну картофелину и протянул старику, который начал улыбаться сквозь густую бороду.

– Спасибо, милок. А хлебушка к картошечке нет?

Историю про хлеб мне слушать не хотелось. Я, молча, достал из рюкзака хлеб, отломил половину и протянул старику, тот с радостью начал жевать. Через какое-то время он снова вопросительно посмотрел на меня.

– Воды? – спросил я. Он тут же закивал, видно, очень хотел пить. Я дал ему бутылку. Он, недолго думая, выпил почти все. Я только тяжело вздохнул.

– Спасибо, – поблагодарил старик и вернул мне бутылку.

– Да, не за что, – я снова тяжело вздохнул.

– Так ты чего тут делаешь, соколик? Здесь редко встретишь незнакомцев, и я уже не припомню, когда в последний раз видел кого-то постороннего в наших местах.

– Да я, вроде, недалеко от дома и ушел, – ответил я, оглядываясь вокруг.

– Не далеко и далеко… на тропинку ненужную свернул, а потом на нужную, вот и заплутал.

– Не понял тебя, старик.

–Ну вот, свернул не туда... и оказался здесь. Интересно, что же тебя сюда привело? Может, какая-то беда такая, что только сюда и могла привести? Так зачем же ты здесь? Что ищешь, что надеешься найти, или от чего бежишь? – глаза у старика смеялись.

– Ночь была, темно. Бежал, шел, бежал, вот здесь и оказался! Чего тут такого?

– Просто так сюда не попадают.

– А я попал!

– Странно.

– Что странно?

– Просто так сюда не попадают, – повторил старик.

– А я попал! – повторил я.

Мы какое-то время молчали. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь легким шорохом листьев. Вдруг поднялся небольшой ветер, который качал макушки деревьев, задавая ритм природе. В этот момент какая-то птица подхватила его мелодию и начала подпевать. Пение было настолько ровным, что мне показалось – я знаю эту мелодию. Это была колыбельная, которую когда-то пела мне мама.

–Я здесь уже очень много лет – действительно очень много, – прервал молчание старик, став более серьезным. – И за это время я заметил одну важную вещь: сюда попадают только потерянные души. Те, кто не знает своего пути, кто сбился с дороги или просто бежит. Те, кто бежит от жизни, прячась от своих страхов и боли. Им нужна помощь, поддержка и понимание. Потому что иначе ты просто не оказался бы здесь. Это место – не случайность, а знак того, что тебе нужна помощь.

– Да не нужна мне никакая помощь! – не выдержал я. – Обычный лес, обычная поляна! Все обычное! – я почувствовал, как на глазах появляются слезы. От злости, обиды, от страха за маму, за сестер, от отчаянья, что ситуация безвыходная, у меня все разрывалось в груди. Еще этот старик со своими странностями.

– Ну, чего ты сердишься?

– Ничего!

Я накинул на плечи рюкзак и пошел в сторону, где между деревьев виднелся небольшой просвет. «Сумасшедший старик, его мне еще не хватало», – подумал я и, не оборачиваясь, начал углубляться в лес, подальше от полянки, на которой мы все это время находились.

Нервы были на пределе. Мне отчаянно хотелось убраться от старика, но еще сильнее – от собственных мыслей, которые крутились в моей голове. Перед глазами была Пуговка. Она смотрела на меня с немым вопросом, словно пытаясь понять: «Куда ты делся, братик?» В ее взгляде читалась тревога и надежда одновременно. Мама тем временем варила большую кастрюлю каши – аромат теплой сладкой еды наполнял всю комнату. Мы с сестренками сидели рядом, радостные и нетерпеливые, ожидая, когда она разложит кашу по тарелкам.

В комнате было светло и тепло. Солнечные лучи мягко пробивались сквозь открытые окна, играя на стенах и мебели. Отца в моем сознании не было, и, возможно, именно поэтому вокруг царила такая ясность и покой. Его отсутствие словно оставляло место для света и тепла, которые наполняли наш дом. Я встряхнул головой, понимая, что то, что в моем сознании никогда не будет осуществимо, пока рядом отец.

«Как я мог оставить сестер, Пуговку? Я трус! Трус! Трус! Трус! Надо вернуться домой?», – стучали молотком мысли в моей голове. Я не заметил, как снова вышел на полянку, на которой сидел все тот же старик. Он, увидев меня, приветствуя, начал махать рукой. «Видимо, где-то свернул не там», – подумал я, развернулся и снова углубился в лес.

Решил идти прямо, никуда не сворачивая, чтобы случайно не наткнуться на ту самую поляну, где был старик. Чем дальше углублялся в чащу, тем сильнее мысли уносили меня к семье. Я пытался отвлечься, но воображение не отпускало. Теперь Пуговка играла на полу со своей любимой, потрепанной куклой с одним глазом. Она аккуратно расчесывала ей волосы и тихо пела колыбельную. В это время сестры помогали маме убирать дом – подметали полы, вытирали пыль с полок. Солнечный свет мягко освещал их лица, а мама улыбалась, глядя на своих дочерей. Но вдруг в комнате появилась тень. Девочки испугались, прижались друг к другу и спрятались за маму.

Я очнулся. Снова оказался на той самой поляне, где сидел старик. Это мгновение вернуло меня в реальность. «Как такое возможно?» – подумал я. Та же поляна, тот же старик. Я развернулся и побежал вглубь леса. В голове, не осознанно, все время возвращались образы семьи и тень отца. Я бежал и бежал, но в итоге снова оказывался на той же поляне. Что бы я ни делал и куда бы ни направлялся, меня неизменно приводило сюда.

– Может, хватит, соколик? Устал уж весь!– крикнул старик, когда я в очередной раз показался из-за деревьев. Я подошел к нему и сел рядом на траву, тяжело дыша.

– Что… что… что это все значит? – спросил я, переводя дыхание.

–Я же сказал тебе: я здесь уже очень много лет, очень много, бесконечно много. Сюда попадают только потерянные души и, значит, ты – потерянная душа. Тебе нужна помощь, а иначе ты просто не оказался бы здесь. Это место – не случайность, а знак!

– Как-то все это не реально… – положил я голову себе на колени и собрался плакать.

–Сынок, не стоит спешить с выводами о том, что реально, а что нет. Твоя реальность – это то, что ты воспринимаешь. Но будь открыт к мысли, что существуют миры, которые ты пока не видишь, но это не делает их менее реальными.

– Сплошные загадки. Я ничего не понимаю…

– Ответь на вопрос: что же тебя сюда привело?

– Отец…

– Что отец?

– Я боюсь его, – вырвалось у меня, и слезы покатились по лицу. – Он бьет нас – меня, маму, сестер. Я больше не могу так жить, не хочу! Это не жизнь, а постоянный страх, – слезы текли ручьем, и я уже не мог произнести ни слова, только рыдал, не в силах остановиться.

– Ну, поплачь, поплачь – полегчает, – сказал старик. Его озорной до этого взгляд стал серьезным. Он поднял голову к небу и сосредоточенно о чем-то размышлял.

Через какое-то время я успокоился, старик, заметив это, спросил:

– А что ты хочешь?

– Что я хочу? В каком смысле?

– Судьба у тебя такая, что у тебя злой отец и из-за этого страдаешь ты и близкие тебе люди. А что бы ты хотел в жизни изменить?

– Чтобы отца не было…

– Хм…

– Я его ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Я хочу, чтобы его никогда не было!– я встал и начал кричать. Эхо, повторяя мои слова, разносило их по всей округе: «Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!»

– А что в этой жизни ты хочешь изменить?

– Да что ты пристал?! – я снова начал рыдать. – Отстань, я уже ответил!

– Скажи, что ты хочешь?! Ответь! Произнеси! Что значит «не было»?

Погода внезапно изменилась, словно сама природа вздохнула тяжело и погрузилась во тьму. Солнечный свет исчез, уступив место тяжелым, свинцовым тучам, которые нависли низко и угрожающе. Где-то совсем рядом вспыхнули молнии, разрывая мрак резкими, ослепительными вспышками, а гром грохотал так, будто земля дрожала под их гневом. Ветер поднялся, превратив лес в живой кошмар – деревья зашумели не нежной колыбельной, а зловещим маршем, словно призывая к битве невидимые силы. Старик, стоявший среди этого хаоса, тоже изменился. Его добрые черты исказились, превратившись в мрачную тень самого себя. Глаза вспыхнули кровавым светом, а развевающаяся на ветру борода обнажила худые, впалые щеки, придавая лицу зловещую остроту. Улыбка исчезла, уступив место хищному оскалу – словно в нем пробудилась древняя, злая сущность, готовая разорвать все на своем пути.

– Говори! Произнеси?! – голос у старика также изменился, превратившись в злобный, хриплый бас.

– Чтобы он умер!

Наступила полная тишина. Ветер утих, тучи разошлись, и выглянуло солнце. Старик, как ни в чем не бывало, снова стал выглядеть обычным, добродушным дедушкой.

Я чувствовал, как меня всего трясет от ужаса.

– Ну что ты, соколик? Не бойся, дай лучше еще картошину, – сказал старик, улыбаясь одними глазами. Я, стараясь на него не смотреть, дрожащими руками открыл рюкзак и достал овощ. – Спасибо. А теперь ступай домой, – он показал рукой в сторону, видимо, куда мне следовало идти. Я поднялся и, долго не думая, побежал в указанном направлении.

Так началась история моих жизней.

3. Первый мир. Семья.

Настя, выбежав из кабинета главного врача, не стала ждать конца рабочего дня и сразу направилась на дачу, где были муж и дочь. Сев в машину, она прибавила громкость музыки и, пытаясь отвлечься от мыслей, тронулась с места. Дождь, который весь день то начинался, то прекращался –усилился.

Всю дорогу она думала над тем, чтобы уволиться. Подъехав к дому Настя еще на какое-то время осталась сидеть в машине. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Неудача с Катей больно ударила, заставив усомниться во всем. Но тут же, словно вспышка света, пришло воспоминание: почему она, собственно, выбрала психиатрию? Не ради денег, не ради престижа. Ради людей. Ради того, чтобы помогать им выбраться из лабиринта собственных мыслей. И эта первоначальная неудача, какой бы горькой она ни была, не должна сбить ее с пути. Пути, который она выбрала много лет назад.

Виктор Эдуардович… Он не поддержал, не утешил. И, по правде говоря, почему он должен был это делать? Она же не школьница, не вчерашняя студентка, нуждающаяся в поглаживании по головке. Она взрослый человек, врач. И он доверил ей Катю. Доверил человека. Доверил ее судьбу. Это самое главное. Все остальное – мелочи, пыль.

А раз главврач доверил ей судьбу человека, значит, он верит в нее. Верит в ее силы, в ее знания, в ее способность помочь. И эта вера – гораздо ценнее любых слов.

– Двадцать один день… двадцать один день… двадцать один день… – повторила Настя несколько раз и вышла из машины.

***

Спустя примерно полчаса, выбравшись из гущи леса, я увидел вдалеке, за полем, знакомые крыши моего поселка. Сердце сжалось от смешанных чувств, когда я, колеблясь, направился туда. Внутренний голос уже рисовал ужасающую картину: отцовский ремень, хлещущий по телу. Но пути назад не было. К странному старику обратно в лес никак не хотелось, а бежать куда-то еще и где-то прятаться уже не было сил, да и припасы закончились все из-за того же старика. Все, чего я хотел – это оказаться рядом с мамой и сестрами.