Равновесие. Дело О демоне

— Я стерплю.

— Зачем?

— Я сказал. Хочу не быть.

Повисает тишина. Слышно, как за стеной бабка переключает телевизор. Машина сигналит где-то далеко.

Белый садится рядом со мной на корточки.

— Он не врёт, — тихо говорит. — Впервые не врёт.

Чёрный рычит, но я чувствую его замешательство. Он не любит, когда всё не как обычно. Он любит драку, погоню, рык. А тут сидит мужик и просит его убить.

Убираю нож.

— Отдохни, — говорю лихому. — Я пока подготовлюсь. Потом начнём.

Кивает. Сжимается в комок, закрывает лицо руками, затихает. Круг светит ровно, без помех.

Встаю, отхожу к окну. Чёрный тут же рядом.

— Ты не веришь ему, — шепчет он. — И правильно.

— Не верю. Но если он устал — это не моя проблема. Пусть терпит. Моя задача — получить силу.

Нельзя жалеть, он — еда.

Тяжело вздыхаю.

Смотрю в окно. Там, вдали, фонари освещают шоссе. Машин почти нет.

Лихой сидит в круге, свернувшись клубком. Не смотрит на меня или на братьев. Проверяю нож — лезвие туповато, но мне не нужна острота. Нечисть режется иначе, чем мясо. Её плоть сопротивляется, но не кровоточит. Это больше похоже на резьбу по мягкой глине.

Белый подходит ближе, садится на пол напротив пленника, смотрит на него долго, внимательно. Потом говорит:

— Я могу сделать так, чтобы он не чувствовал.

— Не надо, — отвечает тот, не поднимая головы.

— Делай, — говорю. — Мне не нужна агония.

Белый кивает. Кладёт ладонь на макушку лихого. Тот вздрагивает, потом расслабляется. Веки — там, где должны быть глаза — закрываются. Дыхание становится глубже.

— Он спит, — тихо говорит Белый. — Я дал ему сон без сновидений.

— Хорошо.

Чёрный встаёт у меня за спиной, наблюдает. Начинаю.

Первый разрез — от плеча до локтя. Кожа расходится, обнажая волокна. Ни крови, ни гноя. Только чёрный, густой сок, который пахнет торфом и старыми корнями. Отрезаю кусок. Кладу на пол.

— Ешь, — говорю Чёрному.

Он опускается на колени, берёт мясо в руку. Не жуёт — впитывает. Плоть темнеет, сжимается, превращается в труху. Брат закрывает глаза. Вижу, как вокруг него воздух становится плотнее. Он растёт. Не телом — присутствием.

Второй кусок — для Белого. Он берёт мягче, даже нежно. Впитывает молча. Его светлые волосы начинают слегка светиться.

Так мы и работаем. Я режу. Фамильяры едят. Лихой спит.

Ритм. Разрез. Кусок. Отдать. Разрез. Кусок. Отдать.

Через час лихой теряет форму. Просто тушка, бесформенная, уменьшающаяся на глазах. Чёрный сыт, но не останавливается. Он никогда не останавливается. Белый ест медленнее, но тоже не просит паузы.

Устаю. Руки в слизи, нож скользит, приходится вытирать пальцы о штаны. Но не торможу. Остановка — риск. Лихой может проснуться, даже с сонным кругом, даже наполовину сожранный. Они просыпаются, если чувствуют боль.

— Почти, — шепчет Белый.

Остаётся только голова. Смотрю на неё несколько секунд, лицо лихого размякло, как восковая маска на солнце. Но всё равно вижу — он не страдает. Белый сдержал слово.

Прислоняю остриё концом к кости, бью кулаком сверху.

Череп трескается, как пересушенная глина. Оттуда вытекает что-то тёмное, жидкое, что быстро впитывается в пол. Последний кусок делю между братьями поровну.

Чёрный берёт свой, поглощает, удовлетворённо выдыхает.

Белый долго держит в руках, прежде чем впитать. Я знаю — он хочет запомнить. Для него каждый раз — прощание.

Вздыхаю и запихиваю эмоции поглубже. Мне много раз приходилось убивать их. Но впервые кто-то сказал «спасибо» ещё до того, как я начала.

— Всё, — говорю.

Круг гаснет. На полу — только тёмное пятно и старая одежда лихого, которая теперь пустая, как сброшенная шкура. Скоро она высохнет и рассыплется в пыль.

Встаю. Ноги затекли, спина ноет. Подхожу к раковине, смываю слизь с рук. Вода ржавая, холодная. Белый подаёт мне полотенце — нашёл где-то в шкафу. Чёрный уже у окна, смотрит на дорогу.

— Машина, — говорит. — Фары. Едет сюда.

Замираю. Выглядываю через край занавески. Вдалеке, по грунтовке, медленно катится чёрный седан. Фары приглушены, но в темноте их видно за километр.

— Не к нам ли? — шепчет Белый.

— Проверим, — отвечаю, но уже знаю.

Быстро осматриваю комнату. Круг не оставил следов — Белый стёр его ещё до того, как я встала. Лихой не кровоточил. Осталась только бутылка из-под минералки и влажное пятно на полу, где лежала туша. Пятно высохнет через пару часов. Бабка подумает, что пролили чай.

Бутылку забираю — сую в рюкзак. Одежду лихого — тоже. Пусть не остаётся ничего, что пахнет магией.

— Чёрный, заметаешь след. Белый, проверяешь остатки круга.

Братья работают молча. Один проводит рукой над полом — остаточный жар уходит, как сквозняк. Второй касается стен, углов — снимает защиту, которую поставил.

Снаружи — звук мотора. Ближе.

— Уходим, — командую.

Подхожу к окну и открываю створку. Холодный воздух обдаёт лицо. За огородом — лес. Темно, сыро, пахнет прелыми листьями. Там безопасно.

— Если это законники, — рычит Чёрный, уже готовый к побегу, — Они пойдут за нами.

— Знаю, — ставлю ногу на подоконник. — Пусть идут.

Фамильяры исчезают одновременно, как вдох и выдох. Их тепло уходит внутрь и согревает изнанку рёбер. Спрыгиваю на землю.

За спиной машина тормозит у дома.

Не оборачиваюсь, быстро бегу к деревьям. Трава мокрая, кроссовки скользят. Лес встречает тишиной. Я ныряю в него, как в холодный ручей.

Пригибаюсь, уворачиваясь от веток на пути. Дышу глубоко, мышцы гудят после поглощения. Сытые братья внутри молчат — они тоже устали.

Бегу, пока дом не исчезает за деревьями. Потом перехожу на шаг, снимаю куртку, оборачиваю поверх рюкзака, завязываю рукавами. Прислушиваюсь.

Погони нет. Пока.

Что теперь? — спрашивает Белый изнутри.

Он всегда спрашивает тише, чем Чёрный.

Уходим в глушь, там, где нет дорог.

А они?

Если повезёт, искать не будут. В любом случае, пока останавливаться нельзя.

Чёрный молчит. Знаю — он не согласен. Он хотел бы развернуться и встретить их лицом к лицу, дать настоящий бой. Но он молчит. Потому что устал, потому что сыт. Потому что доверяет.

Иду дальше. Лес смыкается за спиной.

Алекс

Четыре отеля. Четыре звонка в двери, четыре раза я показывал жетон и фоторобот, наскоро собранный из записи с вокзала. Никто её не видел. Никто не помнит девушку с синим рюкзаком и двумя мужиками за спиной.

Так и знал, что это тупик, не стала бы она снимать номер.

Крис сидит на пассажирском, листает чат.

— Твоя взяла бутылку. Ничего больше не трогала.

— Умно.

— Ещё камеры на выезде с вокзала засекли её в такси. Жёлтое, номер размыт. Поехала в сторону окраины.

— Какой район?

— Чапаевка.

Знаю это место. Частный сектор, старые дома, пенсионеры, которые сдают комнаты за наличные. Никаких камер или вопросов. Идеальное место для того, кто не хочет, чтобы его нашли.

— Дай адреса всех, кто сдаёт жильё посуточно в этом районе, — говорю.

Крис уже стучит по экрану.

— Пять. Но один на отшибе, прямо у леса.

— Туда.

Едем. Дорога становится хуже с каждым километром — сначала асфальт, потом щебёнка, потом грунтовка. Фонарей нет. Только фары выхватывают из темноты голые кусты и редкие дома.

На часах половина седьмого. Скоро рассвет.

Дом у леса — старый, деревянный, с покосившимся забором. Во дворе ни машины, ни света. На крыльце — ведро с окурками.

Глушу мотор. Тишина. Только ветер гуляет по полю.

— Я один, — говорю Крис. — Если что — звони.

— Там может быть не она.

— Может. Но лучше проверить.

Выхожу. Под ногами хрустит гравий. Пахнет дымом, намокшей корой и чем-то ещё. Чем-то сладковато-гнилым.

Останавливаюсь у двери. Прислушиваюсь.

Внутри — телевизор. Кто-то говорит, смеётся закадровый зритель. Старое ток-шоу.

Стучу. Жду. Никто не открывает.

Стучу сильнее. Слышу шаркающие шаги, кряхтение.

Дверь открывает бабка — маленькая, сутулая, в халате и грязном фартуке. Смотрит на меня подслеповато.

— Вам кого?

Показываю жетон.

— Разрешите войти.

— А чего случилось?

— Проверка. Не волнуйтесь.

Она пожимает плечами, отходит в сторону. Ей бы сказать, что нужен ордер или повод, причина зайти в чужой дом, но они редко это говорят. В такие дни я искренне рад этому.

Внутри пахнет травами, сушёной рыбой и… и тем же сладковатым запахом. Только здесь он сильнее.

Прохожу в комнату. Телевизор работает, на столе — чашка, на диване — плед. Пол кажется чистым. Но я чувствую.

Магия. Уходящая.

— У вас кто-то был сегодня ночью? — спрашиваю, оборачиваясь.

— Да, была девчушка, — бабка мнёт край фартука. — Сняла комнату на ночь.

— Где она?

— А нет её. Ушла, наверное. Я не слышала, уснула.

Другая комната. Подхожу к окну, створка приоткрыта. На подоконнике — след от кроссовка.

— Она вылезла через окно?

— Ох, — бабка крестится. — Не знаю, родной. Я спала.

Опускаюсь на корточки. На полу, у стены — тёмное пятно. Небольшое. Провожу пальцем, нюхаю.

Болото. Гниль. Лихой.

Закрываю глаза. Внутри — тишина. Фамильяры молчат. Я сам молчу.

Встаю.

— Что это? — бабка тычет пальцем в пятно. — Это она накапала?

— Чай пролила, — отвечаю. — Не переживайте.

Выхожу на крыльцо. Крис уже стоит у машины, смотрит на лес.

— Она там, — говорю.

— Уверен?

— Да, поглотила лихого и ушла в лес.

— Как ты…

— Запах. И след на подоконнике.

Крис смотрит на деревья. Там темно, даже не видно, где кончается огород и начинается чаща.

— Будешь искать?

— Буду.

— Соню вызвать?

— Вызывай. Пусть готовится извлекать воспоминания.

— Мы не уверены, что ведьма — хранитель памяти.

— Ей и не надо быть хранителем. Пока она не переварила лихого до конца, воспоминания ещё там. Надо успеть.

Крис кивает, достаёт телефон. Я смотрю на лес.

Внутри Светлая и Тёмная. Они чувствуют след и хотят выйти на охоту.

Нет,— мысленно приказываю. — Сидите.

— Пойду один, — говорю Крис. — Если через три часа не вернусь — поднимай всех.

— Тебя искать? — почти усмехается.

— Я серьёзно.

Она замолкает и кивает.

Перешагиваю через забор и иду к деревьям.

Лес встречает тишиной. Не той, что бывает по утрам в парке, а настоящей — глухой, настороженной. Здесь даже ветки не трещат под ногами, будто деревья затаились и смотрят.

След простой. Она не заметает за собой — или не успевает. Примятая трава, сломанный папоротник, влажный отпечаток кроссовка на оголённой земле. Я иду быстро, но не бегу. В лесу бег — это шум. А шум — это предупреждение.

Внутри тихо. Они проснулись, но молчат. Чувствуют то же: здесь кто-то есть. Кто-то, кто умеет прятаться лучше, чем я умею искать.

Прохожу метров триста. След сворачивает к ручью. Она прошла по нему? Умно. Но недалеко, вода слишком холодная, чтобы идти долго и доходит ей до щиколоток — вижу следы на илистых берегах, но в самой речке следов нет. Потом ручей раздваивается. Останавливаюсь: если она пошла вправо, то скоро выйдет к полю, если влево — уйдёт глубже в лес. Проверяю левый берег — примятого папоротника нет. Правый — трава стоит ровно. Она вышла из воды раньше. Возвращаюсь к месту разветвления, прохожу вверх по течению. Здесь, у старой коряги, мокрый след кроссовка на камне. Она выпрыгнула на берег.

И вдруг — замечаю.

На том берегу, в кустах, чей-то силуэт. Не различаю лица, только тёмное пятно на фоне серого неба. Она замерла, пригнулась, но не прячется. Смотрит на меня.

Не двигаюсь. Она не двигается.

Секунда. Другая.

И она исчезает. Ныряет в кусты так быстро и бесшумно, что успеваю увидеть только мелькнувший чёрный край одежды.

Перехожу ручей быстрым шагом. Трава мокрая, скользко. На том месте, где она стояла, — примятые стебли.

— Стоять! — кричу. Не потому, что надеюсь, что она послушается. Потому что молчать больше не могу.

Не отвечает. Впереди треск — быстро удаляется.

Бегу.

Ветки больно бьют по лицу, корни норовят подвернуть ногу. Не вижу её, но слышу — справа, метрах в тридцати. Идёт, петляя между деревьями, но не замедляется.

Она не устала. Это бесит.

Перепрыгиваю через упавший ствол, вылетаю на поляну. Пусто. След ведёт к старой заброшенной сторожке. Дверь открыта. Внутри — темно, пахнет плесенью и мышами.

Проверяю углы. Пусто.

Она прошла сквозь? Или затаилась?

Выхожу с другой стороны. След теряется в высокой траве. Я иду по ней, медленно, стараясь не упустить ни одного примятого стебля. И вдруг — слышу.

Дыхание.

Слева, за кустом бузины.

Она там.

Делаю шаг в ту сторону, в тот же миг из кустов вылетает что-то тяжёлое, сбивает меня с ног, вжимает в землю.

Успеваю подставить руки, но удар приходится в плечо. Перед глазами — рыжая голова, горящие глаза, звериный оскал. Фамильяр. Её Темный?

— Не двигайся, — рычит.

А я и не двигаюсь. Потому что чувствую — его пальцы сжимают горло. Не больно, но предупреждающе крепко.

— Чёрный, отойди.

Голос — спокойный, тихий. Принадлежит женщине, которая выходит из-за кустов. Она не спешит, смотрит на меня сверху вниз. Глаза усталые. Волосы собраны в небрежный хвост, на щеке — грязь.

В руке — обычный кухонный нож. На лезвии — тёмные разводы.

Смотрю на неё. Первая мысль — молодая. Вторая — уставшая. Третья — опасная.

— Ты законник, — говорит. Не спрашивает.

— Убери своего пса, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Он не пёс.

— Да ладно?

Ведьма кивает Чёрному. Тот нехотя отпускает и отступает на шаг. Я встаю, отряхиваюсь. Плечо ноет. Хорошо, хоть не вывихнул.

— Ты убила лихого, — говорю.

— Он сам хотел.

— Это не оправдание.

Пожимает плечами. Безразлично. Или слишком устала, чтобы спорить.

— Ты должна поехать со мной, — говорю. — В Бюро. Из тебя вытащат его воспоминания.

Она хмурится.

— Воспоминания? Я ела его, чтобы напитать их, — кивает на Чёрного. — Воспоминания — это мусор.

— Для тебя. Для нас — улика.

Фамильяр издаёт низкий горловой звук.

— Она никуда не поедет.

— Не тебя спрашивают.

Вика смотрит в глаза. Долго оценивает. Вижу, как работает её логика — расстояние, скорость, есть ли у меня оружие, её усталость, её фамильяры.

— Я не поеду, — говорит наконец. — Но и убивать тебя не буду.

— Великодушно.

— Не великодушно. Просто… — замолкает, подбирает слово. — Бесполезно. Ты не один, за тобой другие. Я убью тебя, они придут снова.

Умная.

— Тогда я задержу тебя сам, — делаю шаг вперёд.

Фамильяр тут же оказывается между нами. Смотрю на ведьму сквозь него.

Не двигается. Стоит, опустив нож.

— Не надо, — тихо говорит. — Я не хочу с тобой драться.

— У тебя нет выбора.

— Есть. — делает шаг назад. — Я ухожу, а ты остаёшься.

И она ныряет в кусты быстрее, чем успеваю моргнуть. Чёрный за ней. Бросаюсь следом, но натыкаюсь на невидимую стену — воздух становится плотным, как вода.

Круг. Остаточный. Она поставила его, пока я валялся на земле. Или её Светлый поставил?

— Чёрт.

Рву преграду магией — секунда, другая. Круг разваливается, вылетаю на ту сторону.

Пусто.

Ни звука. Ни следа. Ни запаха.

Она растворилась в лесу, будто никогда и не было.

Стою посреди поляны, тяжело дышу. Плечо болит. Чувствую, как Светлая и Тёмная шевелятся, требуют выхода.

Нет,— мысленно повторяю. — Ещё нет.

Достаю рацию.

— Крис, она ушла в лес. Я её упустил.

— Звать подмогу?

— Я продолжу поиск.

— Алекс, ты там один.

— Знаю.

Смотрю в чащу. Она где-то там. Уставшая, с двумя фамильярами и ножом. Она не хотела драться. Может, зря.

Снова подношу рацию к лицу.

— Крис, всё-таки вызови сюда наших, у меня есть идея.

Глава 3

Вика

Сколько я уже бегу? Час? Два? Лес теряет очертания, превращается в однообразную череду стволов, корней, мокрых листьев под ногами. Рассвет застрял где-то между деревьев — ни света, ни темноты, только серая муть.

Чёрный внутри ворочается, хочет выйти и бежать рядом, но не пускаю. Он расходует силы, когда материален, а они нам ещё понадобятся.

— Законник сократил разрыв, — сообщает Белый. — Метров двести. Может, меньше.

— Знаю.

Чувствую его иначе, спиной. Там, где он идёт, воздух становится плотнее, тяжелее. Чем ближе, тем яснее ощущаю.

— У него внутри двое, — говорит Чёрный. — Слышу. Оба сильные, но он их не выпускает.

— Знаю. Я тоже слышу.

— Странный он.

— Странный, — соглашаюсь.

Чёрный замолкает.

Сворачиваю к оврагу. Здесь крутой спуск, глина, скользко. Если он пойдёт за мной, то потеряет время. Если обойдёт — потеряет ещё больше.

Соскальзываю вниз, цепляясь за корни. Джинсы промокают, кроссовки вязнут в грязи.

— Он не пошёл в овраг, — через какое-то время сообщает Белый. — Обходит сверху. Потерял минуту, не больше.

— Скажи спасибо, что минуту.

Останавливаюсь. Прислоняюсь к берёзе, закрываю глаза на несколько секунд. Сердце колотится где-то в горле. Мышцы гудят — поглощение отняло больше сил, чем я думала. Лихой был слишком старым. Такие нечисти отдают много, но и брать их тяжелее.

— Тебе нужен отдых, — шепчет Белый.

— Некогда.

Чёрный не выдерживает — выходит из тела, становится рядом. Материализуется медленно — сначала очертания, потом цвет, потом резкие движения. Не смотрит на меня, всматривается в чащу.

— Я могу его задержать.

— Нет.

— Я сильный и сытый.

— Он сильнее.

Чёрный оборачивается. Глаза горят от обиды и злости.

— Откуда знаешь?

— Чувствую. У него внутри двое, они больше и мощнее вас. Он их не выпускает, но они там. Если он решится — нам конец.

Чёрный молчит. Вижу, как он переваривает эту информацию.

— Почему не выпускает?

— Боится.

— Чего?

Пожимаю плечами. Я не знаю. Боится их? Боится себя? Может быть, когда-то он сделал что-то, чего не может забыть.

— Нам нельзя, чтобы он решился, — голос хриплый, я устала. — Поэтому мы уходим. А ты не нападаешь.

Чёрный кривится и исчезает — резко уходит внутрь. Обиделся.

Иду дальше. Теперь медленнее. Лес начинает меняться — берёзы сменяются осинами, осины — молодыми соснами. Где-то здесь должно быть болото. Трясина, клюква, редкие кочки. Если выйти на тропу, можно обойти. Если нет — увязнешь.

Он идёт за мной. Слышу его реже, но чувствую чаще. Он не скрывается, это уже не нужно.

— Зачем я ему? — спрашиваю вслух. Братья молчат. Даже Чёрный не отвечает.

Останавливаюсь на пригорке, смотрю на серое небо. Пора бы уже выглянуть солнцу, но всё затянуто облаками. Будет дождь.

— Он ищет тебя из-за лихого, — наконец говорит Белый. — Но не только.

— А из-за чего ещё?

— Не знаю. Но я чувствую — он не хочет тебя убивать.

— Тогда что он хочет?

— Может, он сам не знает.

Усмехаюсь. Бред какой-то.

Тот иной был его свидетелем. Видимо, важным, раз он так долго преследует меня по лесу. Меньше чем через сутки я переработаю лихого полностью, смогут ли тогда они вытащить из меня его воспоминания?

Внизу, в ложбине, замечаю движение. Замираю. Это не он — это зверь. Лось. Стоит, смотрит в мою сторону, поводит ушами. Потом разворачивается и уходит в чащу, не спеша.

Смотрю ему вслед.

Мне бы тоже уйти в чащу. Спрятаться, залечь, переждать. Но я знаю — он не уйдёт. Будет кружить, искать, пока не заберет в своё Бюро.

— Ты думаешь о том, чтобы сдаться, — говорит Белый.

— Нет.

— Думаешь.

Молчу, потому что он прав. Что будет, если я остановлюсь? Что будет, если я повернусь к нему лицом и перестану бежать?

Пока не знаю.

Иду дальше.

Алекс

Она уходит к болоту. Знаю это место — старые карты, отчёты, истории о ведьмах, которые прятались здесь веками. Глупое место для побега. Здесь только одна тропа, и она ведёт в никуда.

Иду следом, не скрываясь. Она в курсе, что я здесь, зачем тратить силы?

Обращаюсь внутрь себя. Светлая напряженно молчит. Тёмная будто дикий зверь в клетке. Словно ходит из угла в угол, готовая броситься и разорвать, стоит убрать решётку. Они ощущают присутствие чужих фамильяров, злятся, что не остановили нападение Чёрного.

Нет,— мысленно приказываю. — Сидите.

Они затихают, но не перестают передавать своё напряжение.

Мну ноющее плечо.

Выхожу на тропу. Она на островке — сидит на поваленной берёзе, сжимает нож. Устала. Видно по плечам, по тому, как тяжело дышит.

Останавливаюсь недалеко.

— Бежать больше некуда, — говорю.

— Есть. Я могу уйти в трясину.

— Утонешь.

— Умею плавать.

Врёт. Или нет? Не знаю. Но она не двигается — значит, сама не верит в этот вариант.

— Зачем я тебе? — спрашивает. — Правда.

Делаю шаг вперёд. Она встаёт, но не отступает. Хорошо. Значит, боится не так сильно, чтобы бежать.

— Ты убила свидетеля по моему делу. Я должен был его допросить.

— Лихой? — усмехается. — Он рассказал бы тебе что-то важное?

Важное? Он видел ту, кто собирал аконит. Ту, кто вызывал демона. Без него я не докажу связь с Самайном. Без него всё развалится.

— Мне плевать на твои дела, — говорит вдруг.

Смотрю на её руку — на нож. Лезвие тусклое, в тёмных разводах. Тем же ножом она резала лихого.

— Опусти его, — говорю. — Ты не сможешь им меня убить.

— Откуда знаешь?

— Потому что ты устала. И я не дам тебе этого сделать.

Молчит. Вижу, как взвешивает шансы, просчитывает расстояние, скорость, мою реакцию. Мыслит, как зверь. Или как лесной хищник, который привык оценивать опасность.

Темная внутри дёргается.

Тихо.

— Убирайся, — говорит она. — Оставь меня в покое.

— Не могу.

— Можешь. Просто повернись и уйди.

— Если я уйду, ты убьёшь ещё кого-нибудь.

— Только нечисть.

— Лихой был нужен живым.

— Он сам хотел умереть!

Она кричит. Впервые за весь разговор голос ломается от усталости. От того, что я не верю ей.

Может, зря. Может, она говорит правду, но это не важно. Лихой мёртв, свидетель мёртв, а она — единственный носитель его памяти.

Делаю шаг.

Ведьма поднимает нож. Лезвие смотрит мне в грудь.

— Последний раз, — говорит. — Уходи.

— Нет.

Смотрю на оружие в её руке. Потом в глаза. У неё карие, почти чёрные, с желтоватым ободком. Усталые. Но живые.

— Не надо, — тихо говорю. — Мне не хотелось бы превращать это в драку.

— Тогда уйди.

— Не могу.

Мы стоим. Она — с ножом. Я — с пустыми руками. Фамильяры внутри требуют выпустить их, но я держу.

Соня уже на месте — она касается ближайшего дерева, передавая печать через корни. Блок встаёт не на тело, а на землю под ногами ведьмы. Секунда — и магия перекрыта.

Из наушника голос:

— Готово.

— Рано, — шепчу в гарнитуру.

Посмотрим, действительно ли они твоя «семья».

— Чего ты ждёшь? — спрашивает ведьма.

— Твоего решения.

— Я уже решила. Я не сдамся.

— Тогда почему ты не бежишь?

Молчит.

Не может, ведь я перекрыл все пути, пока мы говорили. Соня поставила блок на магию — локально, вокруг её тела. Она не чувствует, но её фамильяры внутри уже подавлены.

— Ты что-то сделал, — говорит она. Взгляд мечется — на меня, за мою спину, на деревья.

— Соня, — командую в гарнитуру. — Берите Светлого.

Давление накрывает её. Вижу, как вздрагивает, как нож дрожит в руке, а глаза расширяются.

— Что... — начинает она и осекается.

Понимает, что я отвлёк её. Говорил, упрашивал, стоял и смотрел в глаза — а они тем временем окружили, поставили блок, приготовились.

Ведьма опускается на колени. Нож выпадает в траву.

— Не трогайте её, — приказываю в гарнитуру. — Берите только фамильяра. Светлого.

Василиса выходит из-за деревьев — бесшумно, как тень. В руках руна с подготовленной ловушкой. Соня за ней — пальцы сложены в печать, губы шевелятся.

— Нет, — шепчет Вика. — Не трогайте Белого...

Она пытается встать, но Соня давит сильнее. Блок удерживает её на месте, отрезает магию, глушит связь с фамильярами.

Василиса наклоняется. Кладёт руку на плечо Вики — не грубо, почти нежно. И тянет.

Белый выходит из её тела, как дым из трубы. Сначала прозрачный, потом плотнее, потом почти материальный. Он не сопротивляется — не может. Соня забрала у него волю.

— Отпустите, — говорит Вика, — Пожалуйста, — голос срывается почти на плачь.

Не ожидал этого «пожалуйста» от той, которая направила на меня нож и бежала два часа по лесу, которая резала лихого в бабкиной комнате.