Пыль под моими ногами

Эвелина Сторм

Пыль под моими ногами

Триггеры:

Жестокое обращение с детьми

Домашнее насилие

Криминальный мир

Шантаж

Буллинг в школе/университете (травля, порча вещей, публичное унижение)

Грубый, жесткий секс (BDSM-элементы: наручники, плетка, свечи, доминирование)

Секс без прелюдии

Эмоциональное насилие в отношениях

Психологическое давление

Откровенные сцены сексуального характера (минет, вагинальный секс, использование предметов)

Предупреждения для читателей :

Здесь нет счастливых принцев. Здесь есть боль.Если тебя это пугает — не читай.Твоя голова — это всё, что у тебя есть. Не разбивай её ради книги.

Глава 1

Я сижу в своей новой комнате, которая пахнет пылью и бабушкиной выпечкой. Этот запах окутывает меня с головой, смешиваясь с чем-то сладким и неуловимо далёким — будто из другого времени. Я переехала сюда вчера, оставив всю свою жизнь в другом городе. И всё из-за измены отца. Я закатываю глаза и падаю на спину, утопая в мягком пушистом пледе, который бабушка постелила на кровать. Он пахнет лавандой. Отец изменил маме и в итоге женился на другой. Я должна ненавидеть его. Должна чувствовать хоть что-то — злость, обиду, горечь. Но внутри меня только пустота. Глубокая, как колодец, в который я проваливаюсь уже который месяц.

Я оставила всё: друзей, свою привычную жизнь, своего парня. Наши отношения были обречены с самого начала, я знала это. Я не верю в любовь на расстоянии. Мои родители никогда не любили друг друга — я чувствовала это с самого детства, хотя тогда не могла подобрать слова. В нашем доме никогда не было нежности. Отец всегда оставался холодным и отстранённым, как ледяная статуя в гостиной, а мать... моя мать вела себя как светская львица: любила ходить в театры с подругами и сидеть в дорогих ресторанах, попивая терпкое красное вино и обсуждая чужие сплетни. Я никогда не видела их по-настоящему счастливыми. Они даже спали в разных комнатах — как чужие люди, которых связывали только общие счета и моя фамилия.

Я тяжело вздыхаю и переворачиваюсь на бок. Я могла остаться с отцом. У меня был такой выбор. Но когда я увидела мать, сидящую на кухне в одиночестве, с размазанной тушью, которая чёрными потоками стекала по её щекам, и пустой бутылкой вина в руках, мне стало её жалко. Я никогда не видела её такой — разбитой, потерянной, почти прозрачной. Она всегда была сильной, собранной, независимой. А тут сидела и плакала, как девчонка, которую бросили на выпускном. Я не понимаю, что её так задело. Они ведь не любили друг друга. Зачем плакать о том, чего никогда не было?

Этот дом, эта комната... Я прожила здесь своё детство. Но я не помню ничего. Ни одной яркой картинки, ни одного тёплого воспоминания. Я даже бабушку не помнила, когда мы встретились на пороге. Мы с ней редко общались все эти годы — только короткие звонки по праздникам, сухие поздравления и вечные нравоучения. Она всегда учила меня жизни, поправляла, критиковала. Казалось, я никогда не делала ничего правильно в её глазах. Она была недовольна всем — от моей одежды до выбора профессии. Я знаю причину: она злится на мать, потому что та когда-то вышла замуж за моего отца против воли всей семьи. И теперь бабушка не перестаёт напоминать ей об этом — каждый день, каждой фразой, каждым косым взглядом.

Но моя комната мне нравится. Она странная, немного сказочная, как будто я попала в чей-то детский сон. Основной свет здесь создают гирлянды с тёплым жёлтым свечением — они оплетают стены, вьются вокруг моей кровати и свисают до самого подвесного кресла, которое висит в углу. На потолке висит плетёный абажур в стиле бохо, и его тени пляшут по стенам, когда я включаю ночник. Здесь уютно. Здесь тихо. Кровать расположена у самой стены, застелена мягким пушистым пледом крупной вязки, поверх которого разбросаны декоративные подушки. Я касаюсь пальцами пледа и чувствую, как он щекочет кожу.

В глубине комнаты, у окна, стоит минималистичный белый письменный стол со старым деревянным стулом, который скрипит при каждом движении. На столе — настольная лампа и органайзеры для канцелярии, которые я ещё не успела разобрать. Над столом висят полки с подсветкой, и на них уже расставлены книги и маленькие фигурки, которые я привезла с собой. Справа от стола — высокий белый шкаф-купе с огромной зеркальной дверцей, в которой отражается свет гирлянд, и мне кажется, что я вижу там своё детское отражение, которое давно исчезло.

А слева, у другого окна, висит плетёное кресло-качели из макраме — такое уютное, что хочется забраться в него с ногами и никогда не выходить. В нём лежат старые плюшевые медведи, которые, наверное, помнят меня ещё маленькой, и декоративные подушки с вышивкой. Комнату украшают живые растения — свисающие лианы плюща и несколько горшков с цветами на полу и полках. На деревянном полу разбросаны мягкие белые коврики, и по ним приятно ходить босиком.

Я беру телефон и делаю селфи. На мне пижама с единорогом, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются непослушные пряди. Глаза слегка припухли от бессонницы, но я стараюсь улыбнуться. Отправляю фото Кэти — моей лучшей подруге, которая осталась там, в моей прошлой жизни.

— Я приехала чахнуть в эту дыру. А ты чем занята? Я скучаю, — пишу я и нажимаю «отправить». — Жаль, что наши встречи теперь только по видео.

Телефон тут же вибрирует, но я не успеваю прочитать ответ, потому что голос мамы пронизывает всю комнату:

— Аврора, иди ужинать!

Я вздыхаю, отбрасываю телефон на кровать и медленно спускаюсь по узкой деревянной лестнице. На кухне, как всегда, тепло и пахнет свежей выпечкой. Здесь царит какой-то старомодный уют, которого мне так не хватало в нашей холодной квартире. Основной цвет кухни — глубокий матовый оливково-зелёный, он успокаивает и расслабляет. Нижние фасады и кухонный остров выкрашены именно в этот оттенок, а столешницы сделаны из натурального дерева тёплых тонов. Деревянный пол скрипит под моими ногами, когда я прохожу к обеденному столу. Верхние шкафы и старый буфет для посуды выполнены в мягком кремовом цвете, а на стенах — белый плиточный фартук, который поблёскивает в свете зажжённых свечей.

Угловой гарнитур со встроенной техникой выглядит дорого и стильно, но при этом не теряет домашнего шарма. В центре комнаты стоит кухонный остров с двумя деревянными барными стульями без спинок. На нём расставлены свечи и букет полевых цветов в глиняной вазе. Слева я вижу высокий белый буфет с остеклением, внутри которого аккуратно расставлена фарфоровая и керамическая посуда, мягко подсвеченная изнутри. Массивный деревянный стол накрыт кружевной скатертью, а на нём — ваза с тюльпанами, глиняная миска с яблоками и корзина с хлебом. Свет здесь особенный — тёплый и мягкий. Гирлянды-нити, встроенная подсветка под шкафами, плетёный абажур над островом и множество зажжённых свечей в стеклянных подсвечниках. В углу сидит бабушка. Она вяжет, не поднимая головы. Спицы мерно постукивают, из-под них рождается серый шерстяной узор.

Рядом с плитой стоит мама. Она красивая — даже сейчас, даже без макияжа, в простом домашнем платье. Её каштановые кудри рассыпаны по плечам, а золотистые глаза блестят в свете свечей. Она стройная, изящная, как фарфоровая статуэтка. Я смотрю на неё и не понимаю: как можно было изменить такой женщине? Как можно было променять её на другую? Но я молчу. Я не хочу бередить старые раны. Я закусываю губу и смотрю на свои ногти. Красный лак, который я накрасила вчера, уже начал облезать на кончиках. Мне неловко здесь. Неуютно. Я чувствую себя чужой среди этих запахов и теней.

Бабушка отрывается от вязания и смотрит на меня поверх очков. Её глаза такие же золотистые, как у мамы, но смотрит она строже, глубже. Она медленно откладывает спицы в сторону и качает головой, разглядывая меня с ног до головы.

— Аврора, дорогая, — произносит она голосом, в котором слышится мягкая укоризна, — ты такой красивой выросла. Помню, какой ты была вредной и капризной. Неужели время тебя не изменило?

Она улыбается, но в этой улыбке я чувствую что-то тёплое, почти настоящее. Я смущённо улыбаюсь в ответ, теребя край своей пижамной футболки. Мама ставит на стол большую миску с рисом и курицей, запах которой разносится по всей кухне.

— О, поверь, мама, — смеётся мать, но в этом смехе слышится усталость, — она стала ещё хуже. Моя дочь очень остра на язык. Настоящая Голден.

Я сажусь за стол, и тарелка обжигает пальцы. Я смотрю на курицу, но аппетита нет. Мама садится напротив, бабушка снова берётся за спицы. Тишина наполняет комнату. Я опускаю взгляд в тарелку и почти не слушаю, о чём они говорят. Мне слышится только шум дождя за окном и мерный стук бабушкиных спиц.

Глава 2

Мы сидим за столом и ужинаем. Я просто ковыряюсь вилкой в тарелке, перекатывая зёрна риса с одного края на другой, в то время как мама что-то оживлённо рассказывает о своей новой работе. Она устроилась редактором в небольшое издательство через свою старую подругу, и сейчас в её голосе звучит почти забытая радость. Я должна бы радоваться за неё, но мои мысли сейчас в другом городе. В городе, который остался в прошлом.

Сен-Клер. Я родилась и выросла там. Там остались все мои воспоминания, моя старая жизнь, мои друзья. Наверно, Кэти сейчас, как всегда, тусуется на набережной с Марком и Даней — нашими общими друзьями. Мы всегда там собирались, когда была хорошая погода. Сидели на ступенях у фонтана, пили дешёвый кофе из бумажных стаканчиков, смеялись над глупыми шутками и смотрели, как город зажигает свои огни. Бывало, к нам подходили другие парни и девушки, и мы могли сидеть там до самого утра, обсуждая всё на свете — от смысла жизни до того, какой фильм стоит посмотреть в выходные.

Так я познакомилась со Стасом. Он подошёл к нашей компании с друзьями, кто-то предложил сыграть в «правду или действие», и наши взгляды встретились. Мы стали больше уединяться, гулять вдвоём по набережной, говорить о книгах и музыке. Я помню его руки, которыми он всегда придерживал дверь, когда я проходила, его лёгкую щетину, которая щекотала мои щёки. Наше общение переросло в нечто большее, и мы встречались целый год. Он был моим первым парнем. Первым, кто сказал мне, что я красивая с моими разными глазами. Первым, с кем я почувствовала себя особенной.

Я улыбаюсь, вспоминая наш первый поцелуй. Это было в кинотеатре, на каком-то дурацком фильме ужасов. Он наклонился ко мне и поцеловал так неуклюже, что я чуть не засмеялась, но в этом была своя магия. Я закрываю глаза на секунду, и в моей голове проносится его улыбка, его смех, его объятия. Как же я скучаю по нему.

— Аврора! — голос мамы врывается в мои мысли, и я вздрагиваю. — Ты меня вообще слушаешь?

Я поднимаю голову и вижу, как она смотрит на меня с лёгким раздражением, смешанным с заботой.

— Я спросила, как тебе курица, — продолжает она, поднимая бровь. — Ты уже десять минут просто водишь вилкой по тарелке.

— Вкусно, мам, — отвечаю я, хотя на самом деле не чувствую вкуса. — Просто задумалась.

— Я вижу, — она вздыхает. — Что ты там улыбаешься? Вспомнила что-то приятное?

Я чувствую, как мои щёки теплеют.

— Просто Кэти прислала фото, — вру я, отводя взгляд.

Мама недоверчиво смотрит на меня, но ничего не говорит. Она кладёт ложку и поднимается из-за стола.

— Ладно, — говорит она. — Иди ложись спать, если не хочешь есть. Завтра тебе рано вставать. Твой первый день в университете — надо выглядеть свежей.

Я медленно встаю и направляюсь к лестнице. Как только я поднимаюсь на первую ступеньку, слышу недовольное ворчание бабушки. Она не поднимает головы от своего вязания, но я знаю, что это обращено ко мне.

— Когда встают из-за стола, принято благодарить, — говорит она с назидательной строгостью. — А когда идут спать, принято желать спокойной ночи. Разве тебя этому не учили?

Я чувствую, как внутри меня поднимается лёгкое раздражение, но я сдерживаюсь. Вместо этого я разворачиваюсь и с улыбкой смотрю на бабушку.

— Спасибо за ужин, — говорю я вежливо. — И спокойной ночи, бабушка. Спокойной ночи, мама.

Обе женщины смотрят на меня с лёгким удивлением, но я не жду ответа. Я быстро поднимаюсь по лестнице и захожу в свою комнату, закрывая за собой дверь.

Я падаю на кровать и беру телефон. Экран светится уведомлением — Кэти прислала фото. Я открываю его и вижу знакомую картинку: набережная, подсвеченная огнями, они сидят на скамейке, Кэти обнимает Даню, Марк показывает средний палец в объектив, а рядом стоит Стас.

Стас. Моё сердце пропускает удар.

Он улыбается в камеру своей лёгкой, немного застенчивой улыбкой, и я чувствую, как внутри меня что-то сжимается. Мы расстались три месяца назад, когда я узнала о разводе родителей и о том, что мы переезжаем. Я не могла просить его ждать меня. Не могла требовать, чтобы он мучился на расстоянии. Это было бы несправедливо. Но глядя на его лицо сейчас, я понимаю, что моя грусть не ушла. Она просто спряталась глубоко внутри и теперь снова выбралась наружу.

Я ставлю будильник на шесть утра и ложусь на бок, прижимая к себе старого плюшевого медведя, который лежал на кресле, когда я приехала. Наверное, он был здесь ещё с моего детства. Я закрываю глаза, и одна слеза стекает по моей щеке. Я не вытираю её. Пусть течёт. Пусть она заберёт с собой часть моей боли.

Я засыпаю.

Глава 3

Утром меня будит резкий звон будильника. Я морщусь от яркого света, который пробивается через щель в шторах, и накрываюсь одеялом с головой, пытаясь спрятаться от нового дня.

— Аврора, вставай! Опоздаешь! — голос мамы доносится снизу.

Я вздыхаю, понимая, что спрятаться не получится. Медленно, с неохотой, я выбираюсь из-под одеяла и бреду в конец коридора, где находится ванная комната.

Стены в зоне ванны выложены глянцевой прямоугольной плиткой «кабанчик» глубокого изумрудного цвета, которая переливается при свете. Остальные стены имеют гладкую матовую текстуру тёплого бежевого оттенка, создавая уютный контраст. Тумба под раковиной выкрашена в тёмный хвойно-зелёный цвет, идеально гармонирующий с плиткой. Здесь пахнет лавандой и мятой — должно быть, бабушка развешивает сухие травы в каждой комнате.

Белая встроенная ванна с матовой чёрной сантехникой выглядит современно и стильно. Поперёк ванны лежит деревянная полка-поднос с небольшими свечами, которые никто не зажигает. Раковина — прямоугольная белая чаша, встроенная в тумбу со светлой столешницей. Над ней установлен высокий изогнутый чёрный кран, и вода из него течёт с приятным шумом. Большое круглое зеркало в тонкой чёрной раме висит над раковиной, и я смотрю на своё отражение.

На меня смотрят мои глаза. Разные. Всегда такие разные.

Правый глаз — ярко-синий, почти фиолетовый, как кусочек летнего неба. Ресницы над ним полностью белые, как будто присыпанные снегом, и такая же белая прядь уходит от корней в мои волосы. Левый глаз — золотисто-карий, с янтарным отливом, и над ним ресницы тёмные, естественного цвета. Это моё проклятие и моя гордость одновременно. Люди всегда пялятся. Сначала смотрят на мои волосы, потом на глаза, потом шепчутся за спиной. Я привыкла. Но легче от этого не становится.

Мои волосы сегодня выглядят особенно непослушными. Пышные, упругие кудри разметались по плечам. Тёмно-каштановые, шоколадные локоны с экстремальным прикорневым объёмом делают мою голову похожей на гриву львицы. Я пытаюсь уложить их, но они живут своей жизнью. Я умываюсь холодной водой, чтобы согнать остатки сна, и смотрю на своё лицо. Под глазами — тонкие тени от бессонной ночи. Я добавляю аккуратные стрелки у внешних уголков, чтобы сделать взгляд выразительнее, и немного прохожусь тушью по ресницам.

Я возвращаюсь в комнату и открываю шкаф. Мне нужно выглядеть уверенной, даже если я чувствую себя потерянной. Я достаю классическую белую блузку с воротником и длинными объёмными рукавами. Поверх надеваю облегающий чёрный сарафан мини на тонких бретельках. Главная деталь этого сарафана — высокий разрез на правом бедре, который придаёт образу дерзость. Я беру свои белые кожаные кроссовки и завязываю шнурки. За спиной — чёрный рюкзак с телефоном и кошельком. Я готова.

— Давай быстрее, Аврора! Мне надо отвезти тебя, а потом на работу! — кричит мама снизу.

Я спускаюсь и вижу её в холле. Она уже полностью собрана: светлый классический костюм, туфли на высоких каблуках, и она наклоняется к зеркалу, чтобы надеть золотые серьги-кольца.

— Ты такая красивая у меня, — говорит она, подходя ко мне и целуя в лоб. — Сегодня тебе выдадут учебники и форму. — она протягивает мне несколько купюр. — Купишь себе ланч. Или, может, пойдёшь куда-то с новыми друзьями. Постарайся завести кого-то, хорошо?

Я улыбаюсь и забираю деньги, пряча их в карман рюкзака.

— Хорошо, мам. Спасибо.

Я спускаюсь в прихожую, но бабушка уже стоит там, опершись на свою деревянную палку. Она окидывает меня недовольным взглядом с ног до головы.

— Почему такая короткая юбка? — ворчит она. — Ты в университет или на прогулку? В наше время такое не носили. Стыд и позор!

Я закусываю губу, чтобы не сказать что-то резкое.

— Доброе утро, бабушка, — говорю я с неловкой улыбкой. — И тебе доброе утро.

Она что-то бурчит себе под нос, но я уже выхожу за дверь, садясь в мамину машину. Чёрный внедорожник Lexus GX 470 — эта машина, наверное, моего возраста, и она постоянно ломается, но мама отказывается от неё избавляться. Говорит, что в ней есть душа.

Мама уже сидит за рулём и подкрашивает губы, глядя в зеркало заднего вида. Она включает радио, и знакомая мелодия заполняет салон. Мы едем в тишине, слушая музыку, пока мама не берёт мою руку в свою и не сжимает её.

— Аврора, — говорит она тихо, не отрывая взгляда от дороги. — Я знаю, что тебе тяжело. Но спасибо, что переехала со мной.

Я чувствую комок в горле и сглатываю.

— Всё хорошо, мам, — отвечаю я, стараясь звучать бодро. — Я освоюсь. Ты же знаешь меня — меня ничем не сломить.

Я смеюсь, и она улыбается, отпуская мою руку.

Когда мы подъезжаем, я вижу его. Университет. Главное здание — массивный многоэтажный корпус в викторианском готическом стиле. Он возведён из тёмного красного кирпича и дополнен контрастной светлой каменной отделкой вокруг арочных окон и парадного входа. Центральным элементом фасада выступает высокая башня со шпилем, устремлённая в небо, с узкими стрельчатыми окнами на верхнем ярусе. К главному арочному входу ведёт широкая каменная лестница с чёрными коваными перилами.

Территория вокруг утопает в зелени. По обе стороны от дорожки растут деревья с нежно-розовыми цветами — похожими на сакуру — их ветви усыпаны бутонами, и лепестки кружатся в утреннем воздухе. Большое раскидистое дерево с сочной весенней листвой стоит справа, отбрасывая тень на аккуратный зелёный газон. Через лужайку к главному входу плавно изгибается бетонная дорожка, а вдоль неё стоят две классические лавочки с чёрными металлическими каркасами.

День солнечный и ясный. На синем небе плывут лёгкие, пушистые белые облака. Мягкий дневной свет падает слева, создавая аккуратные тени от деревьев и лавочек на траве.

— Ого, — выдыхаю я, выходя из машины.

Здесь красиво. По-настоящему красиво. Некоторые студенты сидят на траве с планшетами и что-то рисуют. Другие стоят группами, смеясь и обсуждая что-то. Возле входа стоят несколько парней, и один из них внимательно смотрит на меня.

Я ловлю на себе взгляды. Несколько человек оборачиваются, и я чувствую, как их глаза скользят по моим волосам, по моим глазам, по моей одежде. Я знаю этот взгляд. Это взгляд, который говорит: «Что это за странная девушка? Посмотри на её глаза». Мне становится неловко. Я сжимаю ручку рюкзака так, что костяшки пальцев белеют.

— Удачи, детка! — кричит мама из окна, машет рукой и уезжает.

Я остаюсь одна. Я сжимаю рюкзак сильнее, так что пальцы начинают болеть, и гордо иду к зданию. Я не буду показывать им свою слабость. Я не буду прятаться.

Я захожу внутрь. Передо мной — белый большой холл с высокими потолками. По бокам стоят коричневые металлические шкафчики для студентов. Свет мягко падает с потолка, а на стенах висят старые портреты и фотографии выпускников. Здесь многолюдно — студенты снуют туда-сюда, звонки, смех, гул голосов.

На первом этаже должен быть кабинет директора. Прохожу вдоль всех кабинетов, вчитываясь в таблички на дверях. Моё сердце бьётся быстрее. Я нахожу нужную дверь. Она тяжёлая, из тёмного дерева. Я стучу.

— Можно?

— Войдите, — раздаётся спокойный голос изнутри.

Я открываю дверь и вхожу. За большим массивным столом сидит седой мужчина лет пятидесяти. На нём классический тёмно-синий костюм, белая рубашка и галстук. Его лицо обрамляют аккуратные седые усы, а глаза смотрят на меня поверх очков с лёгкой полуулыбкой.

— Доброе утро, — говорю я. — Я Аврора Голден. Новенькая.

Он улыбается тёплой, ободряющей улыбкой и жестом приглашает меня присесть на стул перед ним.

— Садись, Аврора, — говорит он мягко. — Одну минуточку.

Он нажимает кнопку на стационарном телефоне, стоящем на столе.

— София, пригласи, пожалуйста, Анну, чтобы она помогла новенькой. — он делает паузу и смотрит на меня. — Аврора Голден, верно? Очень приятно. Меня зовут Михаил Сергеевич, я директор этого университета.

Он откидывается на спинку кресла и внимательно смотрит на меня.

— Итак, Аврора. У нас здесь строго, но справедливо. Ты должна понять это сразу. Мы ценим дисциплину и старание. Прогулы не приветствуются. Если у тебя есть уважительная причина — предупреждай заранее, иначе будут последствия. Оценки здесь влияют на всё: на стипендию, на участие в мероприятиях, на твой статус среди студентов. Я рекомендую тебе серьёзно подойти к учёбе.

Я киваю, слушая его внимательно.

— Также у нас обязательное условие, — продолжает он, поправляя очки. — Каждый студент должен выбрать внеурочную деятельность. Так сказать, кружок по душе. Это влияет на твою итоговую успеваемость и общий рейтинг. У нас есть несколько вариантов: рисование, пение, волейбол или танцы. Выбери то, что тебе ближе, но запишись обязательно. Это не обсуждается.

Я задумываюсь на секунду. Рисование? Я никогда не умела держать кисть. Пение? Когда я пою, соседи вызывают полицию. Волейбол? Может быть... Или танцы? Я любила танцевать в детстве.

— Я подумаю, — отвечаю я вежливо. — И запишусь.

— Отлично, — он кивает одобрительно. — Ты должна также посещать все пары, сдавать зачёты вовремя. Если у тебя возникнут проблемы — обращайся ко мне или к твоему куратору. Мы поможем адаптироваться.

В дверь стучат, и на пороге появляется молодая девушка — симпатичная, с короткой стрижкой и дружелюбными глазами. Она улыбается мне.

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич. Вызывали?

— Анна, познакомься, это Аврора Голден. Она сегодня к нам поступила. Покажи ей университет, расскажи про правила, помоги с учебниками и формой. И да — проследи, чтобы она выбрала кружок до конца недели.

Анна кивает и смотрит на меня с теплотой.

— Пойдём, Аврора. Я всё тебе покажу.

Мы выходим в коридор, и я выдыхаю с облегчением. Первая часть дня позади.

Анна ведёт меня по длинному коридору с высокими потолками и старыми деревянными дверями. Она протягивает мне листок с расписанием занятий и маленький металлический ключ с биркой, на которой выгравировано число: 256.

— Это ключ от твоего шкафчика, — объясняет она, поправляя сумку на плече. — Номер 256. Запоминай, чтобы не потеряться. Там лежит твоя форма, учебники, которые я уже принесла, и ещё кое-что.

Мы останавливаемся у развилки, и она поворачивается ко мне, понижая голос до заговорщического шёпота. В её глазах появляется странная серьёзность, которая заставляет меня насторожиться.

— У нас за зданием есть общежитие, — говорит она, глядя на меня внимательно. — Твой номер там тоже 256. Ключи от него лежат у тебя в шкафчике. Это на случай, если ты выберешь кружок и будешь им заниматься после пар — лекции могут затягиваться до поздна. Если ты не сможешь или не захочешь возвращаться домой, можешь остаться там. Вообще, у нас некоторые живут на постоянной основе. Там довольно уютно, если не обращать внимания на странных соседей.

Я киваю, запоминая информацию, но Анна продолжает, и в её голосе появляется предупреждающая нота.

— Мой тебе совет, — говорит она, и её лицо становится серьёзным. — У нас тут есть негласное разделение на классы. «Элита», «букашки» и «невидимки». Тебе лучше придерживаться третьего варианта. Не привлекай внимания.