Нефиктивная жена

В дверь постучали.

— Войдите.

Это был Градов.

Он замер на пороге, и я впервые увидела, как у него сбилось дыхание. Всего на секунду. Всего на один короткий миг его серые глаза расширились, а челюсть чуть сжалась. Потом он снова стал собой — холодным, невозмутимым.

— Сойдёт, — бросил он. — Машина внизу.

«Сойдёт». Я чуть не рассмеялась. Конечно. От него не дождёшься большего.

Но когда он повернулся, чтобы уйти, я заметила, как пальцы его правой руки сжались в кулак и тут же разжались. Словно он боролся с желанием что-то сказать. Или сделать.

Благотворительный вечер проходил в «Империале» — старинном особняке в центре города, превращённом в элитную event-площадку. Мраморная лестница, хрустальные люстры, официанты с шампанским — всё как в кино. Только в кино я была зрителем, а здесь — участницей.

Градов держал меня под локоть. Прикосновение было лёгким, формальным, но я кожей чувствовала тепло его пальцев сквозь тонкую ткань платья. Мы поднимались по лестнице, и я ловила на себе взгляды — оценивающие, любопытные, завистливые. Женщины рассматривали платье. Мужчины — меня. Или, может быть, им было интересно, кого это привёл сам Градов.

— Улыбайся, — процедил он сквозь зубы, не поворачивая головы. — Ты на работе.

Я улыбнулась. Мышцы лица свело, но я держалась.

В зале нас встретили организаторы — немолодая пара, фамилию которых я тут же забыла. Градов представил меня как «Ольгу, моего архитектора и спутницу». Ни слова о контракте, ни слова о помолвке. Просто «спутницу». Туманно. Двусмысленно.

— Рада познакомиться, — пропела я, пожимая руки.

Градов покосился на меня с лёгким удивлением. Видимо, не ожидал, что я умею играть роль.

— Шампанского? — спросил он, когда мы отошли.

— Я не пью.

— Правильно, — он взял бокал для себя. — Здесь нужно сохранять трезвую голову.

Мы двигались по залу, и я чувствовала себя экспонатом на выставке. Градов останавливался, здоровался, обменивался парой фраз с какими-то важными людьми. Меня представляли. Я улыбалась. Кивала. Говорила: «Очень приятно». Через полчаса я уже ненавидела слово «приятно».

А потом я увидела её.

Она стояла у бара — высокая блондинка в алом платье, которое облегало фигуру так откровенно, что у меня покраснели бы щёки. Ноги от ушей, губы бантиком, взгляд — как у кошки, загнавшей мышь в угол. Карина. Я узнала её сразу, хотя никогда не видела. Просто почувствовала — вот она, та самая бывшая, о которой говорил Артур. Или не та самая? Может, после Алисы были и другие. Но эта явно претендовала на роль главной женщины в жизни Градова.

— Рома-ан, — протянула она, приближаясь плавной походкой. — Не представишь меня своей… спутнице?

Градов напрягся. Я почувствовала это физически — его пальцы на моём локте сжались чуть крепче.

— Карина, — кивнул он сухо. — Это Ольга. Ольга, это Карина. Старая знакомая.

— Старая? — Карина рассмеялась серебристым смехом, от которого у меня зазвенело в ушах. — Рома, мы расстались всего полгода назад. Это называется «недавняя».

— Это называется «закрытая тема», — отрезал он.

Но Карину было не остановить. Она обошла меня по кругу, разглядывая, как товар на витрине. Я стояла, выпрямив спину, и молилась, чтобы каблуки не подвели.

— Милое платье, — произнесла она наконец. — Прошлогодняя коллекция, если не ошибаюсь? У Валентино была такая линейка. Но тебе идёт. Правда, Рома? Ей идёт прошлогоднее?

Я видела, как желваки заходили на скулах Градова. Он уже открыл рот, чтобы ответить, но я опередила его.

— Вы правы, — сказала я спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Прошлогодняя. Но знаете, что интересно? Настоящий стиль не имеет срока годности. Как и настоящие чувства. А вот копии… они всегда выдают себя. Особенно когда слишком стараются.

Карина замерла. На её лице промелькнула целая гамма эмоций — от удивления до ярости. Она явно не ожидала, что «серая мышь» умеет кусаться.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что рада знакомству, — я мило улыбнулась и взяла Градова под руку. — Дорогой, кажется, нас ждут организаторы.

Градов посмотрел на меня. В его серых глазах мелькнуло что-то новое — не насмешка, не холод, а… интерес? Уважение? Я не успела понять.

— Да, — сказал он, и уголок его губ чуть дрогнул. — Пойдём.

Мы отошли, оставив Карину с открытым ртом и бокалом шампанского, который она сжимала так, что костяшки побелели.

— Где ты научилась так отвечать? — спросил Градов, когда мы отошли на безопасное расстояние.

— В университете. Там были девушки и похуже.

— У неё связи. Она может испортить тебе жизнь.

— У меня уже контракт с вами, — я пожала плечами. — Что может быть хуже?

Он вдруг остановился и развернул меня к себе. Встал так близко, что я почувствовала запах его парфюма — горький, древесный, с нотками чего-то неуловимо опасного.

— Ты странная, — сказал он тихо. — Обычно меня боятся.

— А я не обычная.

— Я заметил.

Мы стояли посреди зала, среди сотен людей, но на секунду мне показалось, что мы одни. Что нет ни контракта, ни денег, ни больничных счетов. Есть только он и я, и это странное напряжение между нами, которое искрило, как оголённый провод.

— Роман Андреевич! — окликнули его. — Можно вас на минутку?

Мгновение прошло. Он отпустил мой локоть, лицо снова стало непроницаемым.

— Жди здесь. Я скоро.

И ушёл. А я осталась стоять с бешено колотящимся сердцем и вопросом, на который у меня не было ответа: что это сейчас было?

Вечер подходил к концу. Я сидела за столиком в углу, скинув туфли под скатертью, и мечтала только об одном — снять это платье и лечь в кровать. Градов заканчивал разговор с каким-то седовласым мужчиной, судя по жестам — важным инвестором.

Передо мной возник официант:

— Прошу прощения, это вам.

Он поставил на стол бокал шампанского и записку. Я развернула бумажку.

«Не думай, что ты победила. Такие, как ты, здесь не задерживаются. Спроси у Ромы про Алису. Узнаешь, что он делает с теми, кто ему дорог. К.».

Я скомкала записку и сунула в клатч. Сердце сжалось. Алиса. Опять это имя. Девушка, которая погибла в аварии. Девушка, которую он любил. Девушка, которую он не смог спасти.

Что Карина имела в виду? Что он «делает» с теми, кто ему дорог?

— Ты готова?

Я вздрогнула. Градов стоял рядом, уже в пальто, и смотрел на меня сверху вниз.

— Да. Почти.

Я нащупала туфли под столом, обулась, встала. Он вдруг протянул руку и поправил прядь волос, упавшую мне на плечо. Жест был быстрым, почти незаметным, но моё сердце пропустило удар.

— Хорошо держалась, — сказал он сухо. — Поехали.

И пошёл к выходу. Я засеменила следом, проклиная каблуки, записку в клатче и собственную глупость. Потому что в этот момент я поняла страшную вещь: я начинаю чувствовать то, что чувствовать нельзя.

Я начинаю интересоваться человеком, который меня купил.

Машина неслась по ночному городу. В салоне было темно и тихо. Градов смотрел в окно, я — в другое окно. Молчание было тяжёлым, но я не решалась его нарушить.

— Что она тебе сказала? — спросил он вдруг.

— Кто?

— Карина. Я видел записку.

Я помедлила.

— Ничего важного.

— Не ври.

Я повернулась к нему. Его профиль был жёстким, словно высеченным из камня. Уличные фонари скользили по лицу, сменяя тени и свет.

— Она спросила, знаю ли я про Алису.

Тишина. Долгая. Густая. Я слышала только шум шин по асфальту и стук собственного сердца.

— И что ты ответила? — его голос стал глухим, чужим.

— Я ничего не ответила. Потому что не знаю, что там было. И не хочу знать от Карины.

Он медленно повернул голову. Посмотрел на меня так, словно видел впервые.

— Почему?

— Потому что это ваше. Не моё.

Он долго молчал. Потом сказал — тихо, почти шёпотом:

— Ты странная, Оля.

— Вы уже говорили.

— Значит, это правда.

Машина свернула к воротам особняка. Фары выхватили из темноты стеклянный фасад, мокрые сосны, гравийную дорожку. Дом встретил нас тишиной и запахом дерева.

— Спокойной ночи, — сказал Градов, не глядя на меня. — Завтра у тебя свободный день.

— Спокойной ночи, — ответила я.

Он поднялся по лестнице, не оборачиваясь. Я стояла в холле и смотрела ему вслед. Широкая спина, чуть опущенные плечи — не поза победителя. Поза человека, который несёт на себе что-то тяжёлое. Что-то, о чём он не говорит.

Я поднялась в свою комнату. Сняла платье. Смыла макияж. Забралась под одеяло и уставилась в потолок.

В голове крутились три вещи.

Первая: Карина — опасная дрянь, и она не остановится.

Вторая: где-то в этом доме спит человек, который когда-то потерял всё.

Третья: я не должна думать о нём. Я не должна. Я подписала контракт. Чувства в контракт не входят.

Но засыпая, я почему-то видела не пункты договора, не деньги, не мамину операцию. Я видела серые глаза, которые на секунду стали тёплыми. Всего на секунду.

И это было страшнее всего.

Глава 6. Бумажные стены

Свободный день — звучало как издёвка.

Я проснулась в девять, спустилась к завтраку и обнаружила, что Градова уже нет. Галина Петровна сообщила, что Роман Андреевич уехал в офис в шесть утра и вернётся поздно. На столе меня ждал идеальный омлет, свежевыжатый сок и конверт.

В конверте лежала банковская карта и записка: «На расходы. Р.»

Ни «доброе утро», ни «как спалось». Две буквы. Расходы.

Я отодвинула конверт и принялась за завтрак. Есть не хотелось, но я заставила себя — мама всегда говорила, что пропускать приёмы пищи нельзя, даже когда на душе кошки скребут. Мама… Я достала телефон, набрала её номер. Гудки. Ещё гудки.

— Олечка! — её голос был слабым, но радостным. — Как ты, дочка?

— Хорошо, мам. Всё хорошо. Как ты себя чувствуешь?

— Да нормально, — она закашлялась. — Врачи говорят, анализы получше.

— Мам, я договорилась. Тебя перевезут в хорошую клинику. В Германию. Скоро.

— Оля, откуда деньги? — в её голосе появилась тревога. — Ты же не…

— Всё законно, — перебила я, ненавидя себя за ложь. — Я получила должность в крупной компании. Хороший оклад. Соцпакет.

— Олечка… — она помолчала. — Ты ведь не делаешь глупостей?

— Нет, мам. Я просто работаю.

Мы поговорили ещё немного. Я слушала её голос, представляла больничную палату, белые стены, капельницу. И говорила себе: ради этого всё. Ради этого я здесь.

После разговора я попыталась заняться делами. Обследовала особняк — вернее, ту его часть, куда мне был разрешён доступ. Восточное крыло, кухня, столовая, гостиная с камином, библиотека. Библиотека меня поразила: настоящие бумажные книги, от пола до потолка, с лесенкой на рельсах. Я провела пальцем по корешкам. Русская классика, английские детективы, архитектурные альбомы. Архитектурные! Я вытащила тяжёлый том о современном градостроительстве и устроилась в кресле у окна.

Так прошёл час. Потом другой. Тишина в особняке стояла такая, что звенело в ушах. Галина Петровна бесшумно передвигалась по дому, появляясь и исчезая, как призрак. Охрана где-то за воротами. Садовник возился с туями.

К вечеру я уже лезла на стены. Свободный день в золотой клетке — это не свобода. Это одиночество с дорогим ремонтом.

Я поужинала одна. Градов не вернулся ни к восьми, ни к девяти, ни к десяти. Галина Петровна сказала, что у него «совещание с акционерами», и я сделала вид, что мне всё равно. Мне было всё равно. Почти.

В одиннадцать я поднялась в спальню. Приняла душ. Надела пижаму — обычную, старенькую, которую чудом не выбросили вместе с остальными вещами. Забралась под одеяло.

Сон не шёл.

Я ворочалась, считала овец, вспоминала планировки зданий, которые проектировала в Берлине, — ничего не помогало. В голове крутился благотворительный вечер, лицо Карины, записка, глаза Градова, когда он поправил мне прядь волос.

И ещё — его голос. «Ты странная, Оля».

Я села в кровати. Часы показывали половину второго ночи. В горле пересохло. Я понимала, что можно позвонить Галине Петровне — у неё наверняка есть доступ к кухне в любое время. Но будить пожилую женщину из-за стакана воды казалось дикостью.

Я накинула халат, сунула ноги в тапочки и выскользнула в коридор.

В доме было темно. Только дежурное освещение — тусклые лампы вдоль плинтусов, которые обозначали путь к лестнице. Я двигалась почти на ощупь, стараясь не шуметь. Спустилась на первый этаж, миновала столовую, толкнула дверь кухни.

И замерла.

На кухне горел свет. Тёплый, приглушённый — лампа над барной стойкой. А за стойкой, спиной ко мне, стоял Градов.

Он был без пиджака. В одной рубашке, расстёгнутой на две верхние пуговицы. Рукава закатаны до локтей — я впервые видела его руки обнажёнными. Сильные предплечья, рельефные вены. В правой руке он держал стакан с чем-то тёмным. Виски, догадалась я.

— Не спится? — спросил он, не оборачиваясь.

Я вздрогнула. Как он узнал, что я здесь? Я ведь не издала ни звука.

— Просто хотела воды, — сказала я, переступая порог. — Я не знала, что вы здесь.

— Я тоже не знал, что ты здесь, — он наконец обернулся. — Но услышал шаги. У тебя тяжёлая походка. Для архитектора — удивительно.

— Я не знала, что архитекторы должны ходить бесшумно.

— Не должны. Просто наблюдение, — он кивнул на барный стул. — Садись. Вода в графине.

Я села. Он подвинул ко мне графин и чистый стакан. Наши пальцы едва не соприкоснулись, и я отдёрнула руку быстрее, чем следовало. Он заметил. Ничего не сказал.

Я налила воды. Сделала глоток. Тишина повисла между нами — не такая напряжённая, как раньше, но всё ещё густая. Градов смотрел куда-то в окно, где за стеклом чернели сосны и далёкие огни посёлка.

— Совещание было долгим? — спросила я, просто чтобы что-то сказать.

— Совещания не было.

Я поперхнулась водой.

— Но Галина Петровна сказала…

— Я просил её так говорить, — он сделал глоток виски. — Не хотел, чтобы ты знала.

— Что знала?

— Что я был у Алисы.

У меня перехватило дыхание. Он сказал это так просто. Так буднично. Словно не выворачивал передо мной кусок своей души.

— У Алисы? — переспросила я осторожно.

— На кладбище. Сегодня годовщина.

Я поставила стакан на стойку. Пальцы дрожали. Я не знала, что говорить. Не знала, можно ли вообще что-то говорить. Но молчать казалось преступлением.

— Мне очень жаль, — произнесла я тихо.

— Не надо, — он резко мотнул головой. — Я не для того сказал, чтобы ты жалела. Просто… надоело врать. Устал.

Он снова глотнул виски. Я смотрела на его профиль — острый, жёсткий, с тенью щетины на скулах. Весь день он был на ногах. Весь день носил маску. И вот сейчас, в половине второго ночи, маска дала трещину.

— Карина написала мне вчера, — сказала я вдруг.

Он повернулся:

— Что?

— Записка. Которую передал официант. Я не сказала вам всего.

— Что там было?

Я сглотнула и процитировала по памяти:

— «Не думай, что ты победила. Такие, как ты, здесь не задерживаются. Спроси у Ромы про Алису. Узнаешь, что он делает с теми, кто ему дорог».

Градов замер. Потом медленно, очень медленно поставил стакан на стойку. Звук стекла о мрамор прозвучал как выстрел.

— Она так написала?

— Да.

— Я убью её, — сказал он без всякого выражения. — Не в переносном смысле. Я уничтожу её. Сотру в порошок.

— Не надо, — я впервые сама потянулась к нему. Накрыла его ладонь своей. — Она просто мстит. Это того не стоит.

Он посмотрел на наши руки. На мои пальцы поверх его. А потом поднял глаза на меня. В них было столько всего — боль, гнев, что-то ещё, чему я не знала названия.

— Ты не боишься меня? — спросил он хрипло.

— Нет.

— Зря.

— Наверное.

Он не убрал руку. Я тоже. Так мы и сидели в полумраке кухни — он с виски, я с водой, и наши пальцы соприкасались на холодной мраморной стойке.

— Хочешь знать про Алису? — спросил он.

— Только если вы хотите рассказать.

Он помолчал. Потом заговорил — глухо, глядя не на меня, а в тёмное окно.

— Мы были вместе три года. Она была художницей. Рисовала акварели. Смешная, лёгкая. Всё время смеялась. Я был другим тогда. Молодым, самоуверенным. Думал, весь мир у моих ног. В тот вечер мы возвращались из ресторана. Был дождь. Я вёл машину. Слишком быстро. Она просила сбавить скорость, а я только смеялся. Сказал: «Не бойся, я всё контролирую».

Он замолчал. Я не дышала.

— Я не контролировал. Мокрая дорога, поворот, встречная фура. Я выжил. Она — нет. Погибла на месте. Мне сказали потом, что она даже не мучилась. Но я-то знаю. Я видел.

— Роман… — я не заметила, как назвала его по имени. Без отчества. Просто по имени.

— Три года я не садился за руль, — продолжил он. — Три года пил. Потом отец умер, компания досталась мне. Я решил, что наказание — это не алкоголь. Наказание — это жить дальше. Работать. Строить. Но никого не подпускать близко. Потому что все, кого я люблю, умирают.

Он наконец посмотрел на меня:

— Теперь ты понимаешь, почему контракт — это лучшее, что я могу тебе предложить?

— Понимаю, — прошептала я.

— Близость — это смерть. Дистанция — это безопасность. Для всех.

Мы молчали. Его ладонь всё ещё была под моей. Я чувствовала тепло его кожи, и мне хотелось сжать пальцы крепче, но я не решалась.

— Почему вы мне это рассказали? — спросила я.

— Потому что ты спросила, — он грустно усмехнулся. — И потому что ты странная. Я уже говорил.

— А почему я странная?

— Потому что ты смотришь на меня не как на чековую книжку. И не как на монстра. Как-то… иначе.

— Может, я вижу то, что вы прячете, — сказала я тихо.

— И что же ты видишь?

— Человека. Которому очень больно. Который боится снова потерять. И который построил вокруг себя стеклянную стену, но забыл, что стекло прозрачное.

Он долго смотрел на меня. А потом сделал то, чего я совершенно не ожидала: улыбнулся. Не усмехнулся, не скривился — улыбнулся. Уголки губ дрогнули, в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Архитектор, — сказал он. — Ты и правда видишь стены насквозь.

— Это профессиональное.

Мы ещё немного посидели. Он допил виски. Я допила воду. Где-то в доме часы пробили два.

— Иди спать, — сказал он. — Завтра у тебя первый рабочий день.

— Рабочий?

— Ты думала, я позволю тебе сидеть без дела? У меня проект нового жилого квартала. Нужен свежий взгляд. Ты архитектор — будешь работать.

— Правда?

— Я не шучу насчёт работы. Никогда, — он поднялся, взял пиджак со спинки стула. — В девять утра в офисе. Артур введёт в курс дела.

— Я приду.

Он направился к двери, но на пороге обернулся:

— Оля.

— Да?

— То, что ты сказала… про стеклянную стену, — он помолчал. — Никто раньше не говорил мне такого. Никто не пытался заглянуть.

— Может, они просто боялись разбить стекло.

— А ты нет?

— Я архитектор, — повторила я. — Я знаю, где у стен слабые места.

Он кивнул — медленно, задумчиво. И вышел.

Я осталась одна на кухне. За окном шумели сосны. Вода в графине дрожала от моих пальцев. Я подумала о том, что только что случилось: он рассказал мне то, чего не рассказывал никому. Он улыбнулся мне. Он назвал меня по имени — не «Ковалёва», не «ты», а «Оля».

Это ничего не значит, сказала я себе. Это просто разговор. Просто два человека, которым не спалось. Просто виски и вода в половине второго ночи.

Но когда я поднималась по лестнице в свою спальню, я знала: что-то изменилось. Что-то сдвинулось. Бумажные стены нашего контракта дали первую трещину.

И самое страшное — я не хотела их чинить.

Глава 7. К прошлому

Рабочий день начинался в девять, но я проснулась в шесть. Не от будильника — от внутреннего звоночка, который твердил: «Мама. Сегодня. Поезжай к маме».

За завтраком Градова уже не было — Галина Петровна сообщила, что Роман Андреевич уехал в офис в начале седьмого. Я почувствовала укол разочарования и тут же разозлилась на себя. Какая разница, во сколько он уехал? Какая разница, увижу ли я его за завтраком? Не должно быть никакой разницы.

Но она была.

Я быстро позавтракала, поднялась в комнату, переоделась в своё — простое синее платье, которое чудом уцелело при переезде. Никаких бриллиантов, никаких дизайнерских туфель. Обычная Оля Ковалёва, которая едет к маме в больницу.

Охране у ворот я сказала, что мне нужно в город по делам. Охранник — молодой парень по имени Денис — запросил разрешение у Градова. Я затаила дыхание. Через минуту он кивнул:

— Роман Андреевич разрешил. Машина подана.

— Спасибо.

Я села в чёрный седан — не тот «Мерседес», на котором мы ездили на вечер, а попроще, с водителем средних лет, который представился Михаилом. Мы выехали за ворота, и я почувствовала, как отпускает невидимый обруч, сжимавший грудь всё это время.

— Куда едем? — спросил Михаил.

— Городская больница номер семь. На Заречной.

Он кивнул и ввёл адрес в навигатор.

Мы ехали через город, и я смотрела в окно на знакомые улицы. Вот кафе, где я когда-то отмечала защиту диплома. Вот книжный магазин, в который мы ходили с мамой по выходным. Вот парк, где я гуляла с однокурсниками. Прошлая жизнь. Простая, бедная, но свободная. Сейчас я ехала в больницу на машине с водителем, с банковской картой в сумочке и контрактом, который делал меня собственностью человека с серыми глазами. Свобода или её иллюзия — что лучше? Я не знала ответа.