Овечки изгнанной графини

И именно в этот момент за ее спиной раздался мужской голос:
— И кто это у нас тут командует моими овцами?

Она обернулась резко. У калитки стоял высокий молодой мужчина в темной рубашке, с закатанными рукавами и темными волосами, чуть взлохмаченными ветром. В руках он держал кнут и выглядел так, будто только что вернулся с работы.

Его глаза сверкнули недоумением и возмущением одновременно.
— Девушка в нарядном платье, среди моего загона… — он прищурился. — Осмелюсь спросить: кто вы такая и что делаете на моей ферме?

Аннет, еще не оправившись от неожиданности, вскинула подбородок так, как умела только она:
— На вашей? Простите, но насколько мне известно, все это — мое наследство.

Он усмехнулся, но взгляд остался твердым:
— Мое оно было, пока не явились вы. И, похоже, нам предстоит решить, кому на самом деле принадлежит это стадо.

Аннет ощутила, как ее сердце сделало сальто. Первым ее настоящим противником оказалась не упрямая овца, а этот незнакомец.

Глава 5. Спор у загона

— Простите, — медленно произнесла Аннет, стараясь, чтобы голос звучал как можно увереннее, хотя внутри все сжалось в комок. — Но если вы внимательно посмотрите на эти бумаги, то увидите печать моего отца. А значит, ферма, дом и все, что в нем находится, принадлежит мне.

Мужчина шагнул ближе, и она невольно отступила на полшага назад — не из страха, а просто потому, что он оказался куда выше, чем казался у калитки. Кнут он, впрочем, не поднимал, лишь хлопнул им слегка по голенищу сапога, будто отгоняя пыль.

— Бумаги, — повторил он с таким видом, словно само это слово вызывало у него изжогу. — Бумаги говорят одно. А я скажу вам, как оно на деле: эту землю я обрабатываю уже шесть лет. Загон я чинил сам, крышу сарая перекрывал сам, и овец, которых вы сейчас гордо называете «своим наследством», по большей части выкормил тоже я. Так что простите, если мне немного режет слух, когда какая-то городская барышня в шелковом платье заявляет, что все это вдруг стало ее.

— Городская барышня? — Аннет почувствовала, как щеки у нее загорелись. — Я графская дочь!

— Ах, графская, — он чуть наклонил голову, и в глазах у него мелькнуло что-то, отдаленно похожее на усмешку. — Тогда тем более странно видеть вас здесь. У графских дочерей, насколько я помню, есть особняки, балы и кареты. А не загоны с овцами на самом краю деревни.

Удар попал точно в цель, и Аннет на мгновение растерялась. Она открыла рот, чтобы возразить, но не нашла, что сказать — ведь он, по сути, был прав, и от этого стало только обиднее.

— Обстоятельства, — выдавила она наконец, — изменились. Но дом и земля по-прежнему принадлежат моей семье. У меня есть документы, есть ключи, и я не намерена это обсуждать с первым встречным, который размахивает кнутом возле моего загона.

— Первым встречным? — он издал короткий смешок, в котором не было ни капли веселья. — Что ж, прекрасно. Тогда позвольте представиться: меня зовут Этьен. Я тот самый «первый встречный», который арендует эту землю у вашего отца уже шесть лет — с тех пор как сам ее продал, по очень настоятельной просьбе обстоятельств. И, поверьте, я был бы рад, если бы ваш отец прислал хоть одно письмо, в котором сообщил бы мне, что у фермы появилась новая хозяйка. Но письма не было. Было только это.

Он махнул рукой в сторону Аннет — в сторону ее платья, ее прически, аккуратных перчаток, которые она так и не сняла с самого утра.

— Простите, что я не одета подходящим образом для знакомства с арендатором, — отрезала она, вскинув подбородок. — Если бы меня предупредили, что мне предстоит спорить о праве собственности прямо у калитки, я бы, разумеется, надела что-нибудь попроще.

Этьен смотрел на нее несколько долгих секунд, и Аннет показалось, что он оценивает ее — примерно так же, как оценивал бы новую овцу в стаде: стоит ли с ней возиться или сразу махнуть рукой.

— Хорошо, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучала усталость, которая показалась Аннет даже более неприятной, чем насмешка. — Допустим, бумаги настоящие. Допустим, дом и земля действительно теперь ваши. Но позвольте спросить, миледи: вы хоть представляете, что делать со всем этим?

Он широким жестом обвел загон, дом с покосившейся крышей, дальний выгон, где паслись еще несколько овец, едва различимых в сумерках.

Аннет хотела ответить что-нибудь резкое и уверенное, но слова застряли в горле. Она представляла себе многое: дом, ключи, даже немного романтики в духе «начну новую жизнь». Но как именно эта жизнь будет выглядеть на практике — стрижка, кормление, починка крыши — об этом она не подумала ни секунды.

— Разумеется, — произнесла она с достоинством, которое самой себе показалось не слишком убедительным. — У меня есть план.

— Неужели, — Этьен слегка наклонил голову, явно не веря ни единому слову.

— Да. — Аннет лихорадочно соображала. — Я… я займусь шерстью. Стрижка, обработка, продажа. Это совершенно обычное дело, тысячи людей занимаются этим каждый день.

— Тысячи людей, — повторил он медленно, — которые этому обучены с детства. Вы когда-нибудь держали в руках ножницы для стрижки овец?

— Ножницы я держала, — заметила Аннет с достоинством. — Для рукоделия.

В наступившей тишине было что-то особенно унизительное. Где-то за спиной у Аннет одна из овец громко чихнула, как будто и она была не в восторге от услышанного.

Этьен потер лицо ладонью, словно пытаясь собраться с мыслями, и Аннет вдруг заметила, что под кажущейся резкостью в нем читается скорее усталость, чем злость — усталость человека, который слишком много раз начинал заново и не питал иллюзий насчет того, как легко это бывает.

— Послушайте, — сказал он наконец, чуть мягче. — Я не желаю вам зла, миледи. Но эта земля и эти овцы — это все, что у меня есть. Я не могу позволить себе, чтобы кто-то, кто впервые в жизни увидел овцу не на гобелене, начал тут… экспериментировать. От этого зависит мой урожай шерсти, мой доход, моя крыша над головой — в буквальном смысле, учитывая ее состояние.

— А мой доход и моя крыша, — парировала Аннет, — зависят от того же самого. Так что, кажется, у нас есть общий интерес, не находите?

Этьен посмотрел на нее так, как смотрят на человека, предложившего разделить пирог, который и так принадлежит тебе целиком.

— И что вы предлагаете?

— Что предлагаю? — Аннет на мгновение растерялась — собственная фраза прозвучала смелее, чем она ожидала, и теперь требовалось что-то ей соответствующее. Она расправила плечи. — Предлагаю вам показать мне, как все это устроено. А я… я постараюсь не мешать. Пока не научусь не мешать, а помогать.

— Вы хотите, чтобы я вас учил, — Этьен произнес это с таким видом, будто проверял, не ослышался ли.

— Я хочу, — Аннет сделала паузу, подбирая слова, — чтобы мы оба не остались без крыши над головой. Если вам так понятнее.

Он долго молчал, переводя взгляд с нее на овец, потом на дом, потом снова на нее — будто прикидывал, насколько все это плохая идея и есть ли у него хоть какой-то выбор.

— Хорошо, — произнес он наконец. — Завтра, на рассвете, приходите к большому загону. Наденьте что-нибудь, что не жалко испортить. И, миледи, — он сделал шаг назад, к калитке, — не опаздывайте. Овцы не ждут.

— Я никогда не опаздываю, — отозвалась Аннет с достоинством, хотя сама прекрасно знала, что это не вполне так.

Этьен хмыкнул — то ли с недоверием, то ли с предвкушением, — развернулся и зашагал в сторону своего дома, темный силуэт которого Аннет только теперь разглядела чуть дальше за полем.

Когда он ушел, она еще долго стояла у загона, глядя на овец. Те, в свою очередь, глядели на нее — с тем же ровным, ничего не обещающим спокойствием.

— Ну что ж, — сказала Аннет вслух, обращаясь то ли к Белке, то ли к Луне, то ли к Саже, то ли ко всем сразу. — Кажется, у меня появился учитель. И, кажется, он считает меня безнадежной.

Овца, та самая, что недавно полакомилась розой, негромко заблеяла — звук этот мог означать что угодно, но Аннет почему-то решила, что это согласие.

Она вошла в дом, задвинула щеколду на двери — старую, чуть скрипучую, но настоящую, свою собственную щеколду, — и присела на край бабушкиной кровати. Завтра предстояло проснуться раньше, чем когда-либо в жизни. Завтра предстояло держать в руках ножницы не для рукоделия.

И, проваливаясь в сон, Аннет вновь увидела зал со свечами и шепчущими дамами — но на этот раз занавес был задернут, и сцена оставалась темной, будто история еще не успела начаться.

Глава 6. Урок первый

Аннет проснулась от холода — настоящего, пробирающего до костей, такого, какой никогда не добирался до нее в особняке, где камины растапливали еще до того, как она открывала глаза. Здесь же огонь в печи погас за ночь, и комната встретила ее серым полумраком и стылым воздухом.

Она лежала несколько секунд, глядя в низкий потолок с темными балками, и пыталась понять, что именно ее разбудило. Ответ пришел почти сразу: где-то совсем рядом, за стеной, кто-то методично и без всякого почтения к утреннему покою колотил молотком.

Аннет села на кровати, протерла глаза и не сразу вспомнила, зачем вообще нужно вставать в такую рань. Память вернулась вместе с холодом: загон, Этьен, ножницы для рукоделия, обещание не опаздывать.

— Овцы не ждут, — пробормотала она, повторяя его слова с интонацией, которая, как ей казалось, должна была прозвучать насмешливо, но вышла скорее жалобной.

Одеваться без горничной оказалось делом не таким простым, как она представляла. Корсет, конечно, остался в шкафу — даже Аннет хватило здравого смысла понять, что для встречи с овцами он не подойдет. Но и без него застежки на простом платье оказались на удивление упорными, а волосы, обычно укладываемые чужими ловкими руками, теперь топорщились во все стороны, как солома.

После недолгой борьбы Аннет решила просто заплести косу — туго, без изящества, но хотя бы не лезла в глаза. Взглянув на себя в маленькое зеркало над комодом, она хмыкнула: отражение напомнило ей скорее служанку, чем графскую дочь, но в этом, как ни странно, было что-то освобождающее.

Она накинула старую шерстяную шаль, найденную в сундуке — судя по запаху, давно забытую еще бабушкой, — и вышла во двор.

Утренний воздух ударил в лицо свежестью и запахом мокрой травы. Солнце еще не поднялось толком, лишь окрасило край неба в неяркий розовый цвет. Овцы в загоне уже не спали: Белка деловито жевала что-то, Луна обнюхивала забор, а Сажа стояла у самой калитки, глядя на Аннет с тем же равнодушным выражением, что и накануне.

— Доброе утро, дамы, — произнесла Аннет торжественно. — Надеюсь, вы хорошо спали. Меня, признаюсь, согревали мысли о собственной глупости.

Сажа моргнула.

Большой загон, о котором говорил Этьен, оказался дальше, чем Аннет рассчитывала — за полем, у самой границы фермы. К тому моменту, как она добралась туда, подол платья успел собрать на себя половину утренней росы, а туфли — те самые, изящные, для прогулок по саду, — уже промокли насквозь.

Этьен был там. Он стоял посреди загона, придерживая одной рукой крупную овцу, а другой держал странного вида ножницы — большие, с широким лезвием, совсем не похожие на те, которыми Аннет вышивала. Завидев ее, он на секунду замер, потом вернулся к работе, будто не особенно удивился, что она пришла.

— Вы не опоздали, — заметил он, не поднимая взгляда. — Это обнадеживает.

— Я говорила вам, что не опаздываю, — отозвалась Аннет, стараясь не обращать внимания на то, как хлюпает в туфлях.

— Говорили. — Он одним движением освободил овцу, которая тут же отбежала в сторону, отряхиваясь, будто избавившись от тяжелого пальто. На земле осталась лежать большая спутанная масса шерсти — грязноватой, неровной, ничуть не похожей на то изящное «полотно из золотых нитей», которое Аннет видела во сне. — Подойдите ближе. Будете смотреть, как это делается. Сегодня — только смотреть.

Аннет послушно подошла, стараясь не наступить на разбросанные клочья шерсти, и встала рядом, сложив руки перед собой — почти как на светском приеме, и тут же почувствовала, насколько неуместно это выглядит среди грязи и блеяния.

Этьен подвел следующую овцу — упрямую, недовольную, дергающуюся — и принялся объяснять, как ее держать, чтобы она не вырывалась, как вести ножницы вдоль тела, не задевая кожу, как складывать шерсть, чтобы она не запутывалась еще больше.

Аннет слушала внимательно — куда внимательнее, чем когда-либо слушала учителя музыки или танцев. Что-то в этом занятии — простом, грубом, требующем сосредоточенности — оказалось неожиданно увлекательным.

— Вы хорошо это делаете, — заметила Аннет, не подумав, и тут же удивилась собственным словам.

Этьен на мгновение поднял взгляд — кажется, не ожидал услышать что-то подобное.

— Я делаю это каждый год последние пятнадцать лет, — ответил он сухо, но без прежней резкости. — Было бы странно, если бы я делал это плохо.

— Пятнадцать лет? — переспросила Аннет. — Но вам не может быть больше тридцати.

— Двадцать восемь, — он чуть усмехнулся, не отрывая взгляда от работы. — Стрижкой я занимался с тринадцати. Отец считал, что чем раньше ребенок берет в руки ножницы, тем меньше шансов, что он порежет себе палец, играя ими от скуки.

Аннет невольно улыбнулась — впервые с момента приезда.

— У меня в тринадцать лет были уроки французского, — заметила она.

— Могу представить, как это вам сейчас помогает, — отозвался он, и в голосе его впервые прозвучало что-то похожее на сухой юмор, а не на колкость.

К середине утра Этьен протянул ей ножницы.

— Попробуете?

— Прямо сейчас? — Аннет посмотрела на инструмент с некоторым недоверием.

— Прямо сейчас, — подтвердил он, подводя смирную с виду овцу. — Эта не станет вырываться. Просто повторяйте, что я показывал.

Аннет глубоко вдохнула, взялась за ножницы обеими руками — и в следующую секунду овца дернулась так резко, что Аннет едва не упала, а ножницы скользнули вбок, оставив на боку животного неровную, кривую полосу.

— Ой, — выдохнула Аннет, в ужасе глядя на испорченный участок шерсти.

Этьен подошел, осмотрел овцу — та, впрочем, не выглядела особенно расстроенной и уже принялась щипать траву, — и покачал головой, но без злости.

— Жить будет, — сказал он. — Хотя выглядеть будет, как после драки с кустом ежевики.

— Это ужасно, — пробормотала Аннет. — Простите. Я не…

— Это нормально, — перебил он неожиданно мягко. — Все так начинают. Я в первый раз порезал палец себе, а не овце — это было куда хуже.

— Попробуете снова после обеда, — добавил он через плечо. — Сегодня вам, кажется, хватит впечатлений.

— Хорошо, — сказала Аннет, чувствуя, как усталость растекается по телу — приятная, честная усталость, не похожая ни на что из того, что она испытывала прежде.

Дома, разбирая сверток с бумагами, она наткнулась на меньший узелок, обернутый тряпицей. Развязала — и замерла.