Многоженец Идеальный предатель

– Ты правда думаешь, что у нас все дальше будет как ни в чем ни бывало, Кирилл? Что я и правда познакомлюсь с одной из твоих шлюх и буду делать, что все происходящее – это нормально?

– Выбирай выражения! – процедил он сквозь зубы, – не смей так называть ни одну из моих жен.

– Я твою жена, черт тебя подери! Я! Понимаешь ты это? Не может быть двух жен, а тем более трех или пяти!

– Ну, как видишь, может, прекрати истерить, утомила уже, – Кирилл снова потер виски.

– Да и я тебе больше не жена! – я никак не могла успокоиться, да это было и невозможно, это развод Кирилл, других вариантов быть попросту не может!

– Что ж, такой вариант тоже возможен, но давай я тебе кое-что проясню.

Кирилл сложил руки на груди.

– Как я уже говорит, для меня в приоритете ваше благополучие. Никогда вы ни в чем ни нуждались и ничего не изменится, но только при одном условии, все не просто остается так есть, но никто больше ни слова не говорит по этому поводу.

Все-таки он нервничал, хоть и делал вид, что это не так. Он взял со стола карандаш и стал вертеть его, зажав между пальцами.

– Я уже устал повторять, но скажу еще раз, все будет. как и раньше, вы ничего не почувствуете, словно ничего и не было. Но если ты, Даша, собралась разрушить нашу семью – это твой выбор, и последствия этого выбора тебе придется разгребать самой. Ты останешься ровно с тем, что у тебя было до свадьбы, то есть вообще ни с чем. Более, того…

Кирилл глянул на дочь.

– Тебя, Настя, это тоже касается. Пока мы все вместе, пока мы семья, твое будущее обеспечено, но развод – это точка. Я не собираюсь вкладываться или тратить силы на людей, которые не разделяют мое мировоззрение. Либо вы обе живете по моим правилам, либо поступайте, как считаете нужным, но тогда рассчитывать можете только на себя. Все или ничего. Выбирайте.

Кирилл поднялся из-за стола, видимо считая, что разговор окончен. Настя вскочила с дивана:

– Пап! А как же мой университет?! Я же на поступлю туда сама. Пап! Это же Англия, где мы возьмем деньги?

Я видела, как у дочери задрожал подбородок, она была на грани и вот-вот расплачется.

– Настя, мы что-нибудь придумаем, – попыталась я ее успокоить и подошла, чтобы обнять?

Она тут же отскочила от меня как от прокаженной.

– Придумаем? Что придумаем, мама?!

С ней случилась настоящая истерика, она буквально орала на меня.

– У нас же ничего с тобой нет! Ты же нигде не работаешь, ты вообще работала когда-нибудь? Где мы будем жить? На какие шиши ты отправишь меня в Англию? Где ты возьмешь деньги, чтобы оплачивать обучение, о чем ты вообще?

– Так, Настя, – вмешалась мама, – что-то тебя не в ту степь понесло. На Англии свет клином, во-первых, не сошелся, а во-вторых, чтобы это за потребительское отношение? Придет время и тебе в любом случае нужно будет учиться самой себя обеспечивать, или ты всю жизнь собралась у родителей на шее сидеть?

– Да что ты понимаешь?! – взъярилась Настя на бабушку. – Ты то вообще здесь причем? Мама с папой сами разберутся, чего ты вообще лезешь?

Мама опешила от такого напора, мне пришлось заступиться:

– Настя, ты уже перебарщиваешь, убавь тон, не смей так разговаривать.

– Я говорю так как считаю нужным! Вы со своими разборками всю жизнь мне поломаете! Куда ты собралась, мама? Какой развод? Тебе сколько лет уже? Что ты делать будешь? Все правильно отец говорит, пусть все остается как есть, переживешь блин!

Я сглотнула комок, застрявший в горле. Меня буквально трясло. Как она смеет так со мной разговаривать? Чем я это заслужила?

– Я в любом случае останусь с отцом! – объявила Настя.

– Нет, Настя, так не получится, – вмешался Кирилл. – Либо семья остается в полном составе, либо не остается никто. Других вариантов нет. Я все сказал.

Он двинулся к выходу их кабинета, замер на мгновение в дверях, обернулся, словно задумавшись и подытожил весь этот разговор:

– Я буду в нашем загородном доме. Вам неделя на размышления. Через неделю я вернусь и хочу, чтобы здесь была такая атмосфера как была раньше. Никаких вопросов, никаких разговоров и выяснения отношений. Все спокойны, все счастливы и ни у кого никак проблем. Либо… я не хочу здесь видеть никого.

Глава 2. Красное на белом

Дверь за Кириллом закрылась, а мы смотрели втроем друг на друга, будто спрашивая: «И, что это вообще было?». Первой очнулась мама:

– Все, Даша, собирайся, нечего тебе здесь делать! Ничего себе ультиматумы… сколько живу, всякое повидала, но, чтобы такое, это просто ни в какие рамки не умещается.

– Постой… мам, куда собираться? – спросила я, не готовая сейчас к резким движениям.

– Как куда? Ко мне поедете, места всем хватит, прав был отец, когда строил большой дом. Хоть в чем-то не ошибся… хоть и того же поля ягода… – многозначительно добавила мама.

– Да, о чем вы вообще? – подала голос Настя. – Куда к тебе, ба? В Подмосковье это долбанное?

– Настя… слова выбирай, – попыталась я угомонить дочь.

– Хватит мне уже рот затыкать! Я никуда отсюда не поеду, и ты, мам, тоже не поедешь, мы остаемся и будем делать как отец сказал.

– Ну, это не тебе решать, Настя, – у меня уже не было никаких сил спорить, мне даже говорить было сложно, но дочь не унималась. Она села на диван и закрыла лицо руками.

Я смотрела на свою уже такую взрослую семнадцатилетнюю дочь и сердце кровью обливалось. У нее задрожали плечи, она всхлипнула и разрыдалась.

– Настя, все образумится, мы придумаем что-нибудь, – я подошла к ней, села рядом и попыталась обнять.

Она дернула плечом, вскочила и чуть ли не закричала:

– Почему вам неймется?! Лет уже под сраку, ведете себя как дети неразумные! Почему ваши проблемы должны на мне сказываться, почему я вообще должна об этом думать, мне больше заняться нечем?

Она буквально метала в нас молнии.

– Что мы придумаем, мама? Ничего не образумится. Ты не слышала отца что ли? Ты что ли будешь мое обучение оплачивать? Два года я готовилась, чтобы из-за твоих принципов все рухнуло к чертям, потому что у тебя там, что гордость заиграла? А ты, ба… ты вообще куда лезешь? Ты же вообще ничего не соображаешь, езжай лучше за грядками своими следи!

– Ты ротик прикрой, Настя, слишком много на себя берешь! – не выдержала мама. – Молоко еще на губах не обсохло, чтобы так разговаривать.

– Да пошли вы обе! – рявкнула Настя и рванула из кабинета.

Громыхнула дверь, да так, что штукатурка чуть не осыпалась.

Настя у меня, конечно, девочка своенравная и вспыльчивая, но даже для нее это было немного чересчур.

– Запустила ты ее, – мама покачала головой, – избаловала. Если бы я своим родителям что-то подобное сказала… даже не знаю, чтобы было…

– Мам, ну, не сравнивай, времена другие, дети другие, – попыталась я заступиться за дочь.

– Дело не во временах, или, может, ты скажешь, что в нынешние времена то, что сказал твой муженек – это тоже нормально?

– Мам, не нагнетай, пожалуйста, мне и так сейчас дурно, пожалей меня а?..

– А ты нюни не распускай. Возьми уже себя в руки. Я сколько раз тебе говорила, еще когда ты только собиралась за него замуж, что нужно получать образование, профессию, нужно быть готовой к тому, чтобы самой себя обеспечивать, нужно хоть какую-то базу для себя подготовить… ты только отмахивалась от матери, и вот, пожалуйста, получите распишитесь…

Кровь стучала в висках так, что, казалось, у меня сейчас взорвется голова. Хотелось выгнать всех, чтобы хоть на минуту остаться в тишине и одиночестве. Мне нужно было срочно перевести дыхание и сообразить, что делать. Без давления дочери, без наставлений матери.

Но в покое меня оставлять сегодня, видимо, никто не собирался.

– Собирайся, Даша, поедем. Настя побесится, но смирится. Давай, двигайся уже, соберем какие-то вещи на первое время.

Мама двинулась к выходу из кабинета и открыла дверь. Я так и сидела на диване не в силах подняться.

– Ну, чего сидишь? Поднимайся, – скомандовала она.

– Я не поеду, мам… Настя, наверное, права… я не знаю, но я не могу прямо сейчас все бросить, мне нужно подумать, понимаешь?

– Чего тут думать, дочь? У тебя хоть капля самоуважения есть? Он же тебя с грязью смешал. Такое попросту нельзя терпеть, а уж тем более прощать! – в ее голосе прорезались чуть ли не угрожающие нотки.

Сложно было с ней спорить. Что здесь скажешь? Прощение… самоуважение, звучит все достойно, конечно, но как это натянуть на эту проклятую реальность?

На что я жить буду? И здесь мама права, когда говорила, что нужно было думать еще тогда – в молодости, о том, чтобы была какая-то база, на которую можно опереться.

Но о чем тут было думать, когда такая любовь? Когда командует сердце, а не разум?

О чем я могла думать, когда, будучи двадцатилетней студенткой, не хватавшей с неба звезд и без высокого о себе мнения, попала в поле зрения Кирилла Арсеньева?

Всего на пять лет меня старше, но уже в этом возрасте такого основательного, серьезного даже, можно сказать мудрого, хотя какая может быть мудрость в двадцать пять лет? Но Кирилл был именно таким.

Блестящее образование, блестящий интеллект, настоящий красавец: плечистый, подтянутый, статный брюнет с пронзительными серыми глазами.

Немного брутальности, немного утонченности, превосходное воспитание и манеры, устоять было невозможно.

Я влюбилась в него как кошка и счастью моему не было предела, казалось, что он меня полюбил еще сильнее, чем я его.

Он глаз с меня не сводил. Чуть ли не на руках носил. Как сейчас помню его слова: «Ты моя навсегда, я для тебя сделаю, что угодно, ты никогда ни в чем не будешь нуждаться, пока ты со мной».

Только сейчас, кажется, я поняла смысл вот этой добавочки, которая и тогда показалась мне странной – пока будешь со мной. Странное уточнение. Но в то время, опьяненная любовью, я не думала вообще ни о чем.

А теперь думать о чем-то, такое ощущение, что и вовсе поздно.

Я бросила университет и кинулась навстречу своему счастью.

У Кирилла слова с делом не расходились. Все свое время он посвящал работе и семье. А работал он как одержимый. Словно собирался заработать все деньги мира. Начав с небольшого предприятия, вскоре Кирилл уже управлял заводом по производству оптоволокна.

На тот момент еще толком никто не знал зачем это и, что это вообще такое. Но Кирилл умел смотреть в будущее.

Зато сейчас, когда его продукцию закупают все телекоммуникационные гиганты, можно только поражаться его дальновидности.

Одно меня только удручало, Кирилла часто и подолгу не было дома. Почти ежемесячные командировки. Зачастую заграницу. Но, что я могла на это сказать, когда он души во мне не чаял? Когда я видела, как растет его бизнес, сколько времени ему приходится на все это тратить? Господи! какая же я дура…

Бывало, я задавалась вопросом, почему все именно так. Ведь кажется, чем больший ты начальник, чем больше у тебя денег, тем больше у тебя свободного времени. Но Кирилл, чем серьезнее масштабировался, тем меньше времени на семью у него оставалось.

Не помню в какой момент я стала считать нормальным, что его может не быть дома месяц, или два месяца к ряду. А то и более. Например, однажды он уехал в Индию на полгода. Мне было сказано, что строится совместное предприятие и ему нужно находиться там непосредственно.

И такое случалось не раз. Такое случалось постоянно. И чем дольше длился наш брак, тем более продолжительные командировки случались у Кирилла.

И я молчала. Но я не просто молчала.

Я радовалась. Господи! Идиотка! Я радовалась, что у него такие проекты. Что он настолько успешен. И ждала его, ждала столько сколько нужно ждать. И радовалась каждому мгновению, когда он дома.

Я думала, что все это он делает только ради меня, только ради своей семьи, но оказалось… а оказалось действительно так – ради семьи, только вот семей таких у него пять.

И как он только умудрялся, да и до сих пор умудряется так распределять свое время, чтобы все и для всех успевать? Хотя, откуда мне знать на каких условиях существуют другие его женщины…

От одной только мысли, что уже тогда, когда у нас с Кириллом двадцать лет назад только-только заканчивался конфетно-букетный период, у него уже могла быть, да наверняка и была другая женщина, мне хотелось вырвать из груди свое сердце, чтоб не чувствовать эту невыносимую жгучую боль.

Как он сказал? – «я люблю каждую свою женщину». Каждую! Боже! каждую. Все, это он говорил мне, но им он ведь говорил то же самое! Все, что делал для меня, делал и для них. Все эти годы, всю нашу совместную жизнь.

Я даже не знаю, как назвать такое? Предательство? Нет, для подобного должно быть какое-то другое определение, которого я, видимо, даже и не знаю.

И вот моя мама, ждет сейчас моего ответа, моя мама, которая, конечно, как это всегда бывает, оказалась права в том, что Кирилл ей не нравился.

«Мутный он какой-то», – сказала она мне, когда я познакомила их. И так за двадцать лет и не изменила своего мнения.

– Ну, чего молчишь? Даша! Приди в себя уже, – не выдержала она моего долгого молчания и нерешительности.

– Я останусь, мам, пока останусь… по крайней мере сегодня точно, пожалуйста, не дави на меня, мне нужно осмотреться, нужно подумать, пойми…

– Дочь, доченька моя, – мама подошла, присела рядом со мной и взяла меня за руку. – Ну, послушай ты меня, послушай хоть раз в жизни. Я же не враг тебе, я не стану советовать то, что может тебе навредить… понимаешь ты это?

Я всхлипнула, утерла предательски скатившуюся по щеке слезу и кивнула.

– Ты еще молода…

– Мама, мне сорок, – перебила я ее.

– Я в курсе… и повторю, ты еще молода, ты еще можешь прожить столько же, понимаешь? Столько же! Никогда не поздно начать все с начала. Слышишь меня? Никогда не поздно становится самостоятельной и самое главное не весь этот антураж, – она обвела взглядом кабинет Кирилла, – самое главное, что у тебя внутри, кто ты есть и как позволяешь относится к себе. Никогда никому не позволяй вытирать об себя ноги… никогда.

– Мама, ну, пожалуйста…

Она поднялась, поправила очки на переносице и глянула на меня одновременно и с жалостью и, будто, с разочарованием. Слезы текли по щекам уже ручьем. Грудь сдавило, будто на меня обрушили всю тяжесть мира разом. Мне едва хватало воздуха.

– Как знаешь, Дашенька, как знаешь… но будет очень обидно, и тебе в первую очередь, когда мне придется сказать – я же говорила.

Мама вышла из кабинета и я, наконец, осталась одна.

Казалось, я сейчас должна была рыдать, истерить и бить посуду, но вместо этого во мне обнаружилась такая пустота, что, казалось, я теперь полностью лишена эмоций и никогда не смогу вообще ничего испытать.

Словно во мне случился пожар и выжег все, что было во мне живое.

Моя крепкая любимая семья оказалась даже и не семьей. Стоило только треснуть фундаменту, как все тут же рванули из этого дома кто куда вместо того, чтобы попытаться как-то этот фундамент поправить.

На моей стороне не оказалось ни одного человека, но хуже всего – я даже не знала, что это за сторона такая, на которой я нахожусь.

К горлу подступила горечь, я никак не могла от нее избавиться.

Я встала с дивана и на ватных ногах с какой-то непонятной слабостью в коленях пошла на кухню.

Я шла по нашей огромной квартире, которая теперь казалось еще больше из-за образовавшейся здесь пустоты, даже не физической, а ментальной, словно люди, которые здесь всегда жили, оказались и не людьми вовсе, а призраками.

Казалось, каждый мой шаг отражается от стен гулким эхом, но это были только причуды моего восприятия.

Я смотрела под ноги, мне чудилось, что пол ходит ходуном, словно я иду не по мраморной плитке, а по болотистой земле, под которой тугими волнами гуляет трясина.

На кухне я налила воды в стакан и словно в замедленной съемке увидела, как этот стакан выскальзывает у меня из рук, брызгают во все стороны осколки, и я начинаю оседать на пол.

Нет, я не рухнула, я медленно опустилась на пол, уперлась рукой, отдернула ее и непонимающе уставилась на вонзившиеся в ладонь осколки.

Горячая густая кровь медленно капала на белоснежный пол. «Как красиво, – подумала я, – красное на белом…». Свет померк и меня обняла теплая и уютная темнота.

Глава 3. В мире животных

Я очнулась от того, что меня кто-то трясет за плечо, открыла глаза, но ничего не могла разглядеть. Смотрела словно через запотевшее стекло и только слышала:

– Дамочка… эй, ты как? Может, скорую?

Сквозь пелену, которая никак не хотела рассасывать перед глазами, я не могла разглядеть лица, склонившегося надо мной мужчины.

Его голос казался таким бархатистым обволакивающим и успокаивающим, что хотелось снова прикрыть веки и обратно провалиться в темноту.

Я услышала про скорую и это немного привело меня в чувство.

– Нет, не нужно… не нужно скорую, со мной все в порядке, помогите подняться.

Я почувствовала, как он взял меня за руку и подхватил под локоть.

– Так, посмотрите на меня, Даша, вас же, вроде как, Даша зовут?

– Да… откуда вы… а вы кто?

До меня вдруг дошло, что вообще-то в моей квартире какой-то незнакомый мужик, который неизвестно как сюда попал.

Следующая мысль поразила меня еще больше. Я поняла, что в квартире одна. И мама, и дочь, просто куда-то ушли. Словно между делом.

Мне стало так горько, что, грешным делом, я подумала: «Наверное, было бы хорошо, если бы я грохнулась и расшибла башку. Насмерть».

Неправильно это. Но мне хотелось, чтобы кто-нибудь в чем-нибудь был виноват. Потому что пока выходит, что виновата во всем я.

В груди похолодело, но я была еще слишком слаба, чтобы по-настоящему испугаться. Сейчас меня больше тревожило, что я не понимаю, произошедшего со мной, с чего вдруг этот обморок, никогда подобным не страдала.

– Я Степа, не помните меня? Сантехник. Ключ разводной забыл у вас в ванной, а он мне дорог как память, смотрю, дверь не заперта, стучу – молчок, зашел, уж простите, сантехник – это же почти как МЧС, если вы понимаете о чем я, а вы тут кровь-кишки какие-то устроили.

– Какой ключ… дорог, как память?.. Кишки?

Я глянула на ладонь, из нее по-прежнему торчали осколки. Я вспомнила тот неприятный запах – толи канализации толи чего похуже, который у меня связан с этим голосом, и я тут же его вспомнила.

– А, ну да, этот запах…

– Ну, конечно, запах, а чем, по-вашему, должен пахнут человек, которого выдернули из коллектора, когда там прорвало все к чертям, чтобы с вашей трубой заниматься? Давайте-ка вашу руку посмотрим, аптечка есть?

Я опустилась на стул и неопределенно махнула рукой.

– Ясно. Сейчас вернусь. В машине у меня есть. Со стула не вставать, в обморок не падать, кровью тут все не заливать.

Мне стало получше. Видимо, кровопускание пошло на пользу, как бы это ни звучало.

Он ушел и вернулся минут через десять с автомобильной аптечкой в руках.

– Дайте посмотрю, – Степа взял мою руку, и спросил, показав куда-от на потолок, – что это?

Я глянула и в этот момент он ловко выдернул у меня из руки самый крупный осколок.

– Ой! – вскрикнула я.

– Не ой, а еще один вот, – он дернул второй, приложил кровоостанавливающую губку и ловко все это дело забинтовал, словно каждый день таким занимается.

– Хорошо у вас получается, – искренне восхитилась я.

– Немудренное дело. Это как с трубой, ну… почти. Так что я, иногда, практикую хирургию, ну, отрезать там что-нибудь не сильно важное, пришить и все такое.

Я глянула на него с недоумением.

– Да, шучу я, какая-то вы Даша сильно впечатлительная.

– Спасибо за помощь, – поблагодарила я.

– Да не за что. Вы как вообще? – спросил он и добавил, – в целом.

Как и в то мгновение, когда я увидела его впервые, мне показалось, что его внешность как-то не очень сочетается с его профессией.

Предубеждение, конечно, но все же.

Сейчас я присмотрелась к нему внимательнее. На нем темная плотная рубашка в клетку с закатанными по локоть рукавами, верхние две пуговицы расстегнуты, видна растительность на груди. Он в черных джинсах, эта простая одежда сидит на нем так ладно, что я невольно засмотрелась.

Вроде бы выглядит как обычный, немного неотесанный мужичара, но видно, что бородка ухоженная, явно подстриженная хорошим мастером. И загар этот. Будто он только вернулся с курорта, а на дворе, на минуточку – январь.

Темноволосый и такие голубые глаза, будто в них само небо застряло. А ресницы, эти пушистые черные ресницы, которые добавляли в его внешность что-то немного наивное, но гармонирующее с общей брутальностью, я еще в первый раз отметила.

В общем, что-то такое в нем было, я даже не знаю, цепляющее что ли. Какая-то уверенность и не такого плана, какая была у Кирилла.

Мой муж себя всегда вел так, словно если и есть в этом мире что-то, что ему не по плечу, так с этим он справится с помощью денег или влияния.

Степан создавал такое впечатление, будто в этом мире попросту нет ничего, что заслуживало бы каких-от усилий.

«Это как с трубой», – как он выразился. Просто возьмет и залатает. Чтобы там у кого, где не прорвало, и какая бы авария ни случилась.

Как-то не складывалась в моей голове картинка. Шаблон трещал по швам.

И как мне, получается, сейчас ответить на его вопрос. Как я в целом? В целом я чувствую себя так, будто об меня вытерли ноги.

Как я в целом? Так, словно я ничтожество, будто я и не человек вовсе, а придаток к человеку или к тому, кто себя называет человеком.

Я в целом так, словно все, что я знала, вдруг оказалось ложью, как, наверное, чувствовал себя человек, когда узнал, что земля на самом деле не плоская, а круглая.

– Нормально… – ответила я, наконец, на его вопрос, – наверное, нормально.

– Ну, вот и славненько, а давайте я вас, Даша, в травмпункт отвезу, на всякий случай, рана у вас глубокая, мало ли что?

– Нет, не стоит, ерунда, – я выдавила из себя улыбку.

– Ну, ерунда не ерунда, а врачу показать нужно… минутку, ключ я все-таки свой заберу и поедем, собирайтесь.

Я проводила его взглядом и пошла собираться в свою комнату. Не то чтобы я и правда считала, что мне нужно к врачу, скорее мне попросту не хотелось сейчас оставаться одной. Особенно после того, как мама и дочь заняли каждая свою сторону и никакой поддержки или понимания я не получила.

Что-то не так с этим сантехником. Вот только я никак не могла разобраться, что именно.

Когда он появился впервые и от него воняло, все было правильно, а сейчас, когда он какой-то слишком холеный, что ли, мне кажется, будто я попала в дурной ромком.

Я глянула на ладонь. Порез пустяшный на самом деле. Но сейчас мне как никогда хотелось, чтобы реальность, в которой я оказалась размылась, расплылась, растворилась.

Чтобы хоть на секунду отвлечься и перевести дыхание.

Я надела свитер, джинсы, наспех поправила макияж и когда вышла из комнаты услышала какое-то шипенье из ванной, грохот и забористый, даже в какой-то мере грациозный мат: «Да еби..ь оно конем, бл..кое сраножопие!!!».

Сердце в груди подпрыгнуло, я вздрогнула и машинально вжала голову в плечи, не представляя, чего сейчас ожидать, если случилось такое грандиозное вступление.

Дверь в ванную распахнулась. Степа стоял мокрый с головы до ног.

– Что не так с коммуникациями у вас в доме не понимаю? Здесь же квадратный метр стоит как небольшой город целиком, а трубы гнилье какое-то!

Я только пожала плечами:

– Сталинка, наверное, со времен Сталина трубы и не меняли.

– Ага, Сталина на них нет…