Не первая для его сердца

Я почувствовала, как Амир рядом чуть напрягся. Но ответила сама.

— Спасибо. Раз уж все случилось.

Динара опустила глаза, пряча то ли испуг, то ли улыбку. Самира-ханум посмотрела на меня внимательнее. Наверное, ожидала, что я буду молчаливой, заплаканной, благодарной или хотя бы пристыженной. Но я уже устала соответствовать чужим ожиданиям.

Мы вошли в дом. Внутри было прохладно, просторно, красиво. Мраморный пол, высокая лестница, светильники теплого золота, запах цветов и дорогого дерева. Все блестело так, будто пыль здесь не имела права существовать. Дом моего отца был старым, живым, с трещинами, запахами, скрипами, следами рук. Дом Каримовых был безупречным и от этого казался опасным. В таких домах даже крик, наверное, звучит некрасиво и потому быстро подавляется.

Служанка — молодая женщина с усталым лицом — приняла мою сумку. Я хотела взять ее обратно, но Амир сказал:

— Отнесите в комнату Лейлы.

Самира-ханум повернулась к нему.

— В какую именно?

Вопрос был задан спокойно, но воздух сразу изменился. Я поняла: это не бытовая деталь. Это проверка. Если он поселит меня в своей комнате — одно. Если отдельно — другое. Если в гостевом крыле — третье, самое унизительное. Амир посмотрел на мать.

— В западную комнату.

Самира-ханум чуть прищурилась.

— Ту, что рядом с библиотекой?

— Да.

— Она не предназначена для жены.

— Теперь предназначена.

— Амир.

— Мама.

Одно слово — и спор закончился. Но не исчез. Он просто ушел под поверхность, где, наверное, и жила вся эта семья: под поверхностью красивых жестов, спокойных голосов, идеально расставленной мебели. Я стояла рядом и чувствовала, как меня уже распределяют по их внутренней карте: невестка, ошибка, угроза, временная жена, пятно на фамилии, прихоть сына.

Динара вдруг подошла ко мне.

— Я провожу вас, — сказала она. — Комната готова.

— Спасибо.

Амир посмотрел на меня.

— Отдохни. Ужин через час. Потом поговорим.

— Ты все время обещаешь поговорить потом.

— Потому что сначала тебе нужно понять, где ты оказалась.

— Я уже поняла.

— Нет, Лейла. Пока ты только решила, что поняла.

Он ушел с матерью в сторону большой гостиной. Я видела, как Самира-ханум начала говорить ему что-то резкое еще до того, как они скрылись за дверью. Голос ее был низким, сдержанным, но в нем звенел металл. Амир не перебивал. Динара дождалась, пока они уйдут, и только потом тихо выдохнула.

— Не обращайте внимания, — сказала она. — Мама… она не любит неожиданностей.

— А я, значит, неожиданность?

Девушка посмотрела на меня и вдруг честно ответила:

— Нет. Вы катастрофа.

Я не удержалась и рассмеялась. Первый настоящий смех за последние сутки — короткий, усталый, но живой. Динара испугалась, потом тоже улыбнулась.

— Простите, я не хотела грубо.

— Хотела честно. Это редкость. Продолжай.

Она повела меня по коридору, потом вверх по лестнице. По пути я ловила свое отражение в зеркалах: женщина в вишневом платье, с темным платком, с лицом, которое уже не могло решить, устало оно или ожесточено. Динара шла рядом, легкая, тонкая, в простом голубом платье. В ней не было материнского холода, но была осторожность человека, выросшего в доме, где каждое слово имеет последствия.

— Амир сказал, чтобы вас не трогали, — произнесла она вдруг.

— Кто?

— Все.

— Как ободряюще.

— В нашем доме это важно.

Я посмотрела на нее. Динара покраснела, будто сказала лишнее.

— Что это значит?

— Ничего. Просто… у нас много родственников. Не все умеют молчать.

— А твоя мать?

Динара замялась.

— Мама умеет молчать лучше всех. Поэтому когда говорит, больнее.

Мы остановились у двери в конце коридора. Комната оказалась большой, светлой, с окнами в сад. Не хозяйская спальня, но и не гостевая кладовка. Широкая кровать, письменный стол, шкаф, кресло у окна, полки с книгами, тяжелые шторы цвета темного золота. Возле кровати стояла ваза с белыми цветами. Моя сумка уже лежала у шкафа.

— Здесь красиво, — сказала я против воли.

— Это была любимая комната моего отца, — ответила Динара. — После его смерти она долго пустовала. Амир иногда здесь работал, когда не хотел никого видеть.

Я медленно повернулась к ней.

— И теперь поселил здесь меня?

Динара, кажется, сама только сейчас поняла значение сказанного. Она пожала плечами, пытаясь выглядеть беспечно.

— Амир редко объясняет свои решения.

— Это у вас семейное?

Она улыбнулась, но тревога из глаз не ушла.

— Отдыхайте. Если что-то нужно, позовите Зару. Это служанка. Или меня. Я рядом, в восточном крыле.

— Динара.

Она остановилась у двери.

— Да?

— Почему твоя мать так смотрит на меня?

Вопрос был прямой, и девушка могла бы уйти от ответа. Но она, как оказалось, не умела лгать легко. Или не хотела.

— Потому что у Амира уже была невеста, — сказала она тихо. — И потому что мама считала, что после всего, что было, наш дом не должен связываться с вашим.

— После всего — это после моего побега?

Динара побледнела.

— Мне пора.

— Нет. Ты начала.

— Я не имею права.

— В этом доме все не имеют права. Интересно, кто тогда имеет?

Она смотрела на меня почти с мольбой.

— Лейла, правда. Не спрашивайте меня. Амир сам скажет, когда решит.

— Конечно. Когда я смогу выдержать и не разрушить себя.

Динара вздрогнула, узнав фразу.

— Он так сказал?

— Да.

Она опустила глаза.

— Значит, боится.

— Амир?

Я не смогла скрыть недоверия. Девушка снова посмотрела на меня, и на этот раз в ее взгляде было что-то очень серьезное.

— Мой брат много чего не боится. Но того, что вы узнаете правду не от него, — боится.

Она вышла, оставив меня одну посреди комнаты, которая когда-то принадлежала отцу Амира. Я подошла к окну. Сад внизу был ухоженным, почти безупречным: дорожки, розовые кусты, темные деревья, маленький фонтан, в котором наконец была вода. За высокой стеной не было видно города. Только верхушки деревьев и кусок неба. Красиво. Богато. Тихо.

Клетка действительно оказалась красивее.

Через час за мной пришла Зара и сказала, что ужин подан. Я успела умыться, поправить волосы, снять платок, но переодеваться не стала. Вишневое платье стало моей броней. Если мать Амира хотела видеть меня случайной грязью на пороге своего дома, пусть эта грязь будет хотя бы хорошо освещена.

Столовая была длинной, с большим столом, за которым легко могли разместиться двадцать человек, хотя сидели только четверо: Самира-ханум, Амир, Динара и я. Позже вошел еще один мужчина — младший брат Амира или кузен, как выяснилось, по имени Рашид. Лет тридцати, с веселыми глазами и ленивой улыбкой, которая не доходила до глубины взгляда. Он поцеловал руку Самире-ханум, обнял Амира, кивнул Динаре и только потом посмотрел на меня.

— Значит, это и есть наша внезапная невестка, — сказал он. — Слухи, как всегда, не передали половины красоты.

— Рашид, — холодно произнес Амир.

— Я же с уважением.

— Начни с него же и закончи.

Рашид поднял руки, будто сдаваясь, но улыбка стала шире.

— Добро пожаловать в семью, Лейла.

— Спасибо, — ответила я. — Надеюсь, семья переживет.

Динара уткнулась в стакан. Самира-ханум посмотрела на меня так, будто я положила локти на стол. Рашид рассмеялся.

— Амир, она мне нравится.

— Ей это не нужно, — сказал Амир.

— Что именно? — спросила я. — Твое разрешение нравиться или его мнение?

Рашид снова рассмеялся, но на этот раз Самира-ханум поставила вилку на тарелку.

— В доме Каримовых за столом не устраивают перепалок.

Я посмотрела на нее.

— Я запомню.

— Надеюсь.

Амир сидел во главе стола. Слева от него мать, справа место оставили мне. Этот порядок был явно выбран им, и так же явно не нравился Самире-ханум. Я села рядом с мужем и почувствовала странную неловкость от этого слова. Муж. Невозможно. Еще вчера он был угрозой у ворот, сегодня сидел рядом, как человек, с которым мне теперь делить фамилию, стол, дом, судьбу и ложь, тщательно спрятанную в стенах обеих семей.

Ужин проходил внешне прилично. Суп, мясо, зелень, рис, фрукты. Слуги двигались бесшумно. Динара почти не говорила. Рашид задавал легкие вопросы, которые звучали как шутки, но на самом деле проверяли границы. Самира-ханум молчала, и от ее молчания еда казалась безвкусной. Амир ел мало, больше наблюдал. Я чувствовала его внимание даже тогда, когда он смотрел не на меня.

— Лейла, — сказала Самира-ханум ближе к концу ужина, — надеюсь, вы понимаете, что наш дом живет по определенным правилам.

— Я сегодня только и слышу о правилах.

— Значит, вам будет нетрудно привыкнуть.

— Смотря к каким.

— К уважению старших. К осторожности в словах. К тому, что фамилия мужа теперь защищает вас, но и требует соответствия.

Я положила вилку.

— А что именно во мне пока не соответствует?

Динара замерла. Рашид заинтересованно поднял брови. Амир медленно повернул голову к матери.

Самира-ханум улыбнулась. Красивая, холодная улыбка.

— Вы умная девушка. Не заставляйте меня говорить очевидное.

— Наоборот. Я люблю, когда очевидное произносят вслух. Тогда меньше места для яда.

Пауза стала почти осязаемой. Амир не вмешивался. Я не знала, злит меня это или радует. Возможно, он ждал, справлюсь ли я сама. Возможно, просто не хотел ссориться с матерью в первый вечер. Самира-ханум посмотрела мне прямо в глаза.

— Хорошо. В нашем доме не принято, чтобы женщина с сомнительным прошлым вела себя так, будто ей все должны.

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось, но лицо удержала спокойным. Сомнительное прошлое. Как аккуратно. Почти благородно. На языке других это звучало грубее.

— Мама, — сказал Амир.

В его голосе было предупреждение.

Но я подняла руку, не глядя на него.

— Нет. Пусть договорит. Я ведь теперь член семьи. Мне нужно понимать, в каком виде здесь подают унижение.

Рашид присвистнул тихо, почти восхищенно. Самира-ханум побледнела от гнева.

— Амир, твоя жена забывается.

— Моя жена отвечает на удар, — сказал он спокойно. — Ты ударила первой.

Я резко повернулась к нему. Не ожидала. Не хотела ожидать. Он смотрел не на меня, а на мать. Лицо его было закрытым, но в голосе не осталось ни мягкости, ни сыновней уступчивости.

— Ты приведешь в этот дом женщину за один день, разрушишь договоренность с семьей Ясмины, поставишь нас всех перед фактом, и теперь я должна делать вид, что радуюсь? — спросила Самира-ханум.

— Радости я не требовал.

— А чего ты требовал? Чтобы я приняла ее как невестку?

— Да.

— За что? За ее известную историю? За то, что весь город теперь будет обсуждать, почему мой сын женился на девушке, которую вчера собирались отдать Хасану? За то, что Ясмина сегодня сидит в своем доме опозоренная?

Имя Ясмины прозвучало, как тонкое лезвие. Я знала уже о бывшей невесте, но одно дело слышать от Динары, другое — почувствовать ее невидимое присутствие за столом. Оказывается, не только меня сегодня забрали из чужого будущего. Кого-то еще из него выбросили.

— С Ясминой я разберусь сам, — сказал Амир.

— Ты уже разобрался. Как всегда. Решил — и вокруг пусть собирают осколки.

— Мама, хватит.

— Нет, Амир. Хватит было тогда, когда ты впервые решил, что можешь исправить прошлое чужой жизнью.

Тишина изменилась. Даже Рашид перестал улыбаться. Динара испуганно посмотрела на мать. Амир застыл. А я услышала главное: исправить прошлое чужой жизнью. Значит, мой брак был не просто расчетом и не просто долгом. Это было связано с прошлым. С тем самым, о котором все молчали.

— Чьей чужой жизнью? — спросила я.

Самира-ханум словно только сейчас поняла, что сказала лишнее. Ее лицо закрылось.

— Это не ваш разговор.

— Ошибаетесь. Если речь о моей жизни, разговор мой.

Амир медленно отложил салфетку.

— Ужин окончен.

— Для кого? — спросила я.

— Для всех.

Он встал. Рашид тут же поднялся, Динара тоже. Самира-ханум осталась сидеть, глядя на сына с такой болью и злостью, что мне вдруг стало ясно: она ненавидит не меня. Или не только меня. Она ненавидит то решение, которое я собой принесла. Ненавидит старую рану, снова открывшуюся вместе с моим приходом.

Я вышла из столовой первой. В коридоре Амир догнал меня.

— Лейла.

Я остановилась, но не обернулась.

— Не сейчас.

— Сейчас.

Я медленно повернулась.

— Ты привез меня в дом, где твоя мать считает меня грязью, твоя сестра боится говорить, твой родственник смотрит на меня как на развлечение, а ты молчишь до тех пор, пока меня не ударят достаточно громко. Что именно мы должны обсудить сейчас?

— То, что ты не будешь воевать со всем домом в первый вечер.

— Правда? А когда можно? Завтра после завтрака? Или после того, как мне принесут расписание допустимых унижений?

— Моя мать не твой враг.

Я рассмеялась.

— Конечно. В этом доме, как я понимаю, вообще никто мне не враг. Все просто хотят как лучше.

Он сжал челюсть.

— Ты устала.

— Не смей объяснять мой гнев усталостью.

— Хорошо. Ты зла.

— Блестящее наблюдение.

— И имеешь право.

Эта фраза снова выбила меня из ритма. Я была готова к давлению, приказу, раздражению. Не к признанию.

— Тогда не мешай мне им пользоваться.

— Я не мешаю. Я предупреждаю. Здесь другие правила. Моя мать не будет нападать грязно при людях, если не почувствует, что ты хочешь занять место, которое она считает не твоим.