Невеста по ошибке для альфы из клетки

- Твой хотя бы не жжёт серебром.

Я замолчала. Плохо. Не потому что он пожаловался. Он не жаловался. Сказал ровно, почти буднично. Именно поэтому и стало плохо. Я посмотрела на его запястье внимательнее и только теперь заметила под краем браслета тёмные следы на коже. Старые ожоги. Не кровавые, не свежие, но достаточно заметные, чтобы понять: три года - это не абстракция. Это каждый день. Каждая ночь. Каждый раз, когда металл напоминал ему, что он опасен, заперт и должен быть ниже закона, стены и чужого приказа.

Я резко отвела взгляд.

- Ладно, - сказала я. - Надевайте вашу защитную удавку.

Орлов подошёл и защёлкнул браслет на моём левом запястье. Он оказался тёплым. Слишком тёплым, будто уже был живым. На серебристой вставке мигнул маленький красный огонёк, потом стал ровно-белым. На планшете Павла Игоревича появилась строка: «Гарант стабилен. Дистанция до объекта: 2,8 м».

- Объекта, - повторила я. - А мне нельзя его так называть.

- Это системное поле, - сказал юрист.

- Система хамит, а я должна быть вежливой. Понятно.

Громов смотрел на мой браслет слишком внимательно.

- Что? - спросила я.

- Тебе не идёт.

- Простите, в следующий раз попрошу подобрать к сумке.

- Снимишь, когда всё закончится.

- Через семь дней?

Он не ответил сразу. И я пожалела, что спросила.

- Посмотрим, - сказал он.

Вот это «посмотрим» повисло над столом хуже любого проклятия. Потому что семь дней внезапно перестали выглядеть сроком. Они стали только первым пунктом в чём-то гораздо более длинном, тёмном и неприятно связанном с отцом, старым делом Громова и людьми, которые почему-то заранее знали, что моя кровь может пригодиться.

Инесса Марковна поднялась.

- Теперь режим перемещения. До решения комиссии Роман остаётся на территории изолятора, но вне камеры. Елизавета находится рядом. Мы предоставим временное помещение в административном блоке.

- Что значит «рядом»? - спросила я.

- В пределах допустимой дистанции.

- То есть я тоже остаюсь здесь?

- До вечера точно.

- У меня работа.

Виктор Сергеевич посмотрел на меня так, будто я сказала что-то трогательно детское.

- Светлова, ваша работа сейчас здесь.

- Нет, моя работа в третьем отделе, где у меня заявки, принтер и недопитый кофе.

- Ваш начальник будет уведомлён.

- Моему начальнику я сама хочу кое-что уведомить.

- Позже, - сказала Инесса Марковна. - Вам дадут служебный канал связи после первичного медицинского осмотра.

- Медицинского?

- Нужно проверить влияние контура.

- На что именно?

- Сердечный ритм, давление, нервную систему, реакцию на дистанцию, возможные признаки магической совместимости.

- Я всё ещё надеюсь, что совместимость можно вернуть по гарантии.

Громов встал. Охрана сразу напряглась. Он поднял руки чуть в стороны, показывая, что ничего не собирается делать, но вышло это настолько снисходительно, что я поняла: если бы он всё-таки собрался, у нас было бы мало шансов и много красивых формулировок в посмертных актах.

- Ей нужно позвонить, - сказал он.

Инесса Марковна посмотрела на него.

- После осмотра.

- Сейчас.

- Роман.

- У неё кот.

Я медленно повернула голову.

- Что?

Он посмотрел на меня.

- Ты сказала, дома кот. Если тебя оставят здесь до вечера, его надо кормить.

В комнате снова стало тихо. Как-то особенно. Даже Виктор Сергеевич не нашёлся сразу, что сказать. А я вдруг почувствовала себя совершенно идиотски. Потому что из всех людей в комнате именно огромный опасный альфа из клетки вспомнил про моего кота. Не начальство, не юрист, не я сама, хотя я действительно утром ушла, бросив Барсика с половиной миски корма и обещанием вернуться после работы.

- У него автокормушка, - сказала я зачем-то.

- Тогда хорошо.

- Вы запомнили про кота?

- У меня хорошая память.

- Из всех деталей сегодняшнего безумия вы решили запомнить кота?

- Коты важны.

Я уставилась на него. Он был абсолютно серьёзен. Никакой улыбки, никакой провокации. Просто констатация факта: коты важны. И, чёрт возьми, именно в этот момент злиться на него стало почти невозможно. Почти. Я быстро взяла себя в руки, потому что один разумный комментарий про животное не отменяет всего остального, включая «малышку».

- Барсик всё равно вас не одобрит, - сказала я.

- Переживу.

- Он дерётся.

- Я тоже.

- Он кастрирован, но не сломлен.

Орлов у стены не выдержал и тихо кашлянул, пряча улыбку. Павел Игоревич смотрел на нас с выражением человека, который начал подозревать, что в старых протоколах о парной совместимости не хватает отдельного раздела про домашних животных.

Инесса Марковна вздохнула.

- Дайте ей телефон на пять минут. Под наблюдением.

Виктор Сергеевич хотел возразить, но, кажется, понял, что спорить сейчас с ней - плохая идея. Через пару минут мне принесли мой телефон в прозрачном защитном пакете, разблокировали служебный режим и разрешили позвонить только по одному номеру. Я выбрала Дину. Маме я бы сейчас звонить не смогла. Не с новостью «привет, я случайно связалась с альфой, который знал папу, а ещё, возможно, меня подставили». Некоторые разговоры требуют предварительного алкоголя, завещания и психотерапевта.

Дина взяла трубку на первом гудке.

- Лиза?!

- Я жива.

- Что случилось? Почему твой телефон был недоступен? Почему в чате все пишут, что в «Северном» тревога? Почему Маргарита Павловна закрылась у себя и орёт на кого-то по защищённой линии? Ты где?

- В юридическом секторе.

- Почему?

Я посмотрела на Громова. Он стоял у окна между двумя охранниками и делал вид, что не слушает. Врал, конечно. С его слухом он, наверное, слышал даже как Дина моргает на другом конце линии.

- Потому что я немного задержусь.

- Лиза.

- Совсем немного. Возможно, до вечера. Возможно, на семь дней.

- Что?!

- Не кричи. Я сама уже кричала. Не помогло.

- Что значит на семь дней?

- Это сложно.

- Тебя задержали?

- Формально нет.

- Неформально?

- Неформально моя жизнь решила сменить жанр.

- Лиза!

Я закрыла глаза.

- Дин, покорми Барсика вечером, ладно? Ключ у тебя есть. И не давай ему много паштета, он потом делает вид, что умирает без добавки.

- Ты просишь меня покормить кота голосом человека, которого взяли в заложники.

- Меня не взяли в заложники.

Я посмотрела на браслет на руке.

- Кажется.

- Кто рядом с тобой?

- Все.

- Что значит все?

- Юристы, охрана, женщина, которая умеет разочаровываться сильнее Маргариты Павловны, и…

Я замолчала.

- И? - спросила Дина.

Громов повернул голову к мне. Очень медленно. И я поняла, что не хочу произносить его имя в трубку. Не потому, что боюсь. А потому что, если скажу, всё станет ещё реальнее.

- И причина задержки, - закончила я.

Дина молчала секунду.

- Это Громов?

Я не ответила.

- Лиза, только не говори мне, что ты контактировала с Громовым.

- Хорошо, не говорю.

- Ты контактировала с Громовым?!

- Дина, мне правда нельзя сейчас объяснять. Покорми кота. И если Семёнов попросит мой степлер, скажи, что я восстала из мёртвых и запрещаю.

- Я приеду.

- Нет.

- Лиза…

- Нет. Здесь тебе делать нечего. Я сама разберусь.

Громов чуть заметно поднял бровь. Я отвернулась.

- Слышишь? Сама. Разберусь.

- Ты всегда так говоришь перед тем, как всё идёт не так.

- Я знаю. Но иногда традиции надо уважать.

Мне пришлось отключиться, пока Дина не начала задавать вопросы, на которые я всё равно не могла ответить. Телефон забрали. Вместе с ним будто забрали последний кусок нормального мира: отдел, кофейный автомат, Дину, Барсика, мою квартиру с кривой полкой на кухне и жизнь, в которой главной проблемой были дедлайны, а не древняя кровь.

- Барсик, - сказал Громов негромко.

Я медленно повернулась.

- Что Барсик?

- Имя кота.

- И?

- Серьёзный зверь.

- Не смейте смеяться над моим котом.

- Я не смеюсь.

- Опять внутренне?

- Нет. Барсик - хорошее имя.

- Вы сейчас пытаетесь быть приятным?

- Нет.

- Получается странно.

- Учту.

- Не надо ничего учитывать. Вообще ничего обо мне не учитывайте.

- Поздно.

Это слово он сегодня говорил уже второй раз, и оба раза мне хотелось немедленно подать жалобу на судьбу.

Медицинский осмотр проходил в соседнем блоке. Меня усадили в кресло, подключили датчики к запястьям, вискам и груди, измерили давление, просветили браслет, заставили несколько раз встать, сесть, отойти от Громова на пять метров, потом на десять. На десяти в груди снова натянулась та самая струна, и монитор тревожно пикнул. Громов, которого держали у стены, напрягся так, что один охранник тут же поднял оружие.

- Всё нормально, - сказала я сквозь зубы.

- Нет, - сказал врач, маленькая сухая женщина с холодными руками. - Не нормально. Порог реакции ниже ожидаемого.

- А можно ожидать от меня что-нибудь поприятнее? Например, что я сейчас проснусь?

Она проигнорировала.

- Двенадцать метров пока максимум. Дальше начинается болевая реакция у гаранта и мышечное напряжение у объекта.

- У объекта мышечное напряжение, потому что он объект или потому что он смотрит так, будто сейчас кого-то убьёт?

Врач посмотрела на Громова поверх очков.

- Роман Владимирович, расслабьтесь.

- Не могу.

- Почему?

Он смотрел на меня. Не на врача.

- Ей больно.

Я резко отвернулась к монитору.

- Мне не больно. Мне неприятно.

- Уровень реакции говорит о боли, - сказала врач.

- Уровень реакции не знает, какая у меня богатая внутренняя жизнь.

- Ближе, - распорядилась она.

Громов сделал шаг. Потом ещё. На восьми метрах боль ослабла. На шести исчезла. Я ненавидела своё тело за предательство. Бюрократическую печать - за инициативность. Громова - за то, что он молчал и всё понимал. Врача - за то, что она записывала мои показатели с выражением человека, наблюдающего редкий лабораторный феномен. Себя - за то, что где-то в самой глубине, под страхом, злостью и абсурдом, мне становилось спокойнее, когда он подходил ближе.

Это было самое неприятное.

Не химия. Не «ах, какой мужчина». Не дурацкая дрожь от его взгляда, хотя она тоже была, и я честно планировала отрицать её до последнего вздоха. Неприятным было именно спокойствие. Будто рядом с этим опасным, огромным, невозможным человеком мир почему-то переставал рассыпаться. Как будто сама связь, будь она проклята, не только тянула и жгла, но и шептала телу: вот здесь безопасно.

Разум, разумеется, был против. Разум стоял на столе, махал красным флагом и кричал: «Лиза, это альфа-рецидивист, бывший глава стаи, человек, который сломал кому-то три ребра в суде, и вообще ты его знаешь меньше часа!» Тело отвечало: «Зато рядом не болит». Тело сегодня было идиотом.

После осмотра врач выдала заключение: физически я стабильна, магических признаков нет, связь активная, дистанция до дальнейшей адаптации - не более двенадцати метров, резкий разрыв запрещён, ночное наблюдение желательно. Ночное. Наблюдение. Я зацепилась именно за это слово.

- Простите, какое наблюдение?

- Если вас оставят в административном блоке, датчики будут отслеживать состояние дистанционно.

- А если меня не оставят?

Врач посмотрела на Инессу Марковну. Та, в свою очередь, посмотрела на Виктора Сергеевича. Виктор Сергеевич посмотрел куда-то в сторону, будто там внезапно появилась прекрасная возможность умереть и не участвовать в разговоре.

- Этот вопрос решит комиссия, - сказала Инесса Марковна.

- А комиссия когда?

- Через час.

- А до этого?

- До этого вы будете находиться в комнате ожидания под наблюдением.

- С ним?

- Да.

- Почему не в разных комнатах через стенку?

- Двенадцать метров, - напомнила врач.

- Отлично. Посадите его в соседний кабинет.

Громов, стоявший у двери, сказал:

- Боишься остаться со мной в одной комнате?

- Да.

Он замолчал. Не ожидал. И я сама не ожидала, что отвечу честно. Слова вышли раньше, чем включилась защитная насмешка. В комнате снова стало тихо, но теперь иначе. Без комизма. Без перепалки. Громов смотрел на меня, и в его лице впервые не было ни тени улыбки.

- Правильно, - сказал он.

Вот это было совсем не то, что я ожидала.

- Что?

- Правильно, что боишься.

- Вы сейчас зачем это сказали?

- Чтобы ты не решила, что я безопасный, потому что не тронул тебя при охране.

- Я и не решила.

- Хорошо.

- Вы специально пытаетесь сделать всё хуже?

- Нет. Лучше.

- Каким образом?

- Честностью.

Я медленно выдохнула.

- Честность у вас какая-то с зубами.

- Другой нет.

И вот опять. Опять этот короткий ответ, после которого невозможно было просто отшутиться. Потому что за ним чувствовалась не поза, а жизнь, в которой действительно не осталось другой честности, кроме зубастой. Я не хотела понимать его. Не сейчас. Не в первый день. Не после печати, браслета, отца и семидневного приговора. Понимание - опасная вещь. Сначала ты просто замечаешь, что человек не только чудовище, потом начинаешь видеть причины, потом оправдания, потом уже сидишь ночью на кухне и думаешь, что у него, возможно, тоже болит. Нет уж. Спасибо. У меня и своих проблем достаточно.

Комната ожидания в административном блоке оказалась почти уютной, если забыть, что снаружи стояла охрана, а внутри со мной находился мужчина, которого нельзя было выпускать из поля зрения контура. Диван, стол, два кресла, чайник, шкаф с одноразовыми стаканчиками, окно с решёткой и вид на внутренний двор изолятора. Во дворе серые бетонные дорожки пересекали мокрую траву, вдоль забора стояли прожекторы, а за забором темнела полоска леса. Странно было видеть лес рядом с этим местом. Лес всегда казался мне чем-то свободным, живым, не поддающимся учёту. Здесь же он выглядел как декорация за пределами клетки.

Громов вошёл первым, остановился у окна и сразу занял пространство так, будто комната была не комнатой, а очередной камерой, размер которой он мысленно измерил, оценил и признал временно приемлемой. Я села в кресло подальше от него. Браслет мигнул жёлтым. Я подвинулась на полметра ближе. Браслет стал белым. Я показала ему неприличный жест. Браслет, к счастью, не отреагировал. Громов видел. Конечно, видел.

- Вежливая, - сказал он.

- Стараюсь соответствовать обстоятельствам.

- Получается.

Он остался у окна, не приближаясь. И это было правильно. Даже почти деликатно. Что раздражало, потому что я не хотела замечать его деликатность. Мне нужна была простая картина: опасный альфа, хам, проблема, держаться подальше, дождаться снятия связи, забыть. Но он то вспоминал про кота, то поправлял юридическую формулировку в мою пользу, то не подходил, пока я сама не разрешала, то честно говорил, что бояться его правильно. Для чудовища он слишком мешал с ненавистью.

Я налила себе воды из графина. Руки уже почти не дрожали.

- Вы правда знали моего отца? - спросила я.

Громов не повернулся.

- Да.

- Каким он был?

Вопрос вылетел неожиданно. Я не планировала спрашивать именно это. Хотела начать с фактов: когда, где, какие документы, почему встреча, кто ещё знал. Но вместо этого спросила как девочка, которой когда-то не хватило взрослых ответов и которая вдруг увидела человека, помнящего того, кого у неё забрали.

Громов молчал долго. За окном ветер шевелил мокрые ветки. Где-то в коридоре переговаривались охранники.

- Упрямый, - сказал он наконец.

Я невольно усмехнулась.

- Это семейное.

- Видно.

- Ещё?

- Не боялся смотреть туда, куда остальные не хотели.

- Звучит красиво, но непонятно.

- Он копал дело глубже, чем ему разрешали.

- Из-за вас?

- Не только.

- Из-за чего ещё?

Громов повернулся от окна. Красного света здесь не было, и в обычном холодном освещении он выглядел не менее опасным, но более настоящим. Не демоном из камеры. Уставшим человеком, которому очень долго не давали быть человеком.

- Из-за ложных связей, - сказал он.

Я нахмурилась.

- Парных?

- В том числе.

- То есть то, что произошло со мной…

- Может быть связано.

- Вы знали?

Он резко посмотрел на меня.

- Нет.

- Точно?

- Если бы знал, не подпустил бы тебя к печати.

- Почему я должна вам верить?

- Не должна.

Ответ снова был слишком ровным. Он не просил доверия. Не убеждал. Не играл в благородного обиженного. Просто поставил факт на стол, как оружие: не должна. И именно поэтому почему-то стало чуть легче верить. Манипуляторы обычно обижаются, когда им не верят. Громов, похоже, считал недоверие нормой. Почти уважал его.

- Но хотите, чтобы поверила?

- Хочу, чтобы ты выжила.

- Звучит драматично.

- Так и есть.

- Вы всегда так разговариваете? Короткими фразами, будто каждую выдаёте под расписку?

- Три года в одиночке не развивают любовь к длинным беседам.

Я прикусила губу. Опять он это сделал. Одной фразой обрубил шутку и оставил после неё пустоту. Я уставилась в стакан.

- Простите, - сказала я тихо.

- За что?

- За… не знаю. За глупую реплику.

- Она не глупая. Просто ты ничего не знаешь.

- Это вы сейчас меня утешили или оскорбили?

- Да.

Я подняла глаза. Он всё-таки улыбался. Едва заметно. Совсем немного. И, к сожалению, это ему шло. Чтоб ему пусто было.

- Невыносимый, - сказала я.

- Шумная.

- Опять?

- Это тоже не оскорбление.

- А что?

Он посмотрел на меня внимательнее.

- Признак жизни.

Я замолчала. На этот раз надолго. Потому что в его голосе не было ни флирта, ни насмешки. И мне вдруг стало очень неуютно от мысли, что для человека, который три года провёл среди бетона, рун и тишины, моя нервная болтовня может действительно звучать как что-то живое.

Спас меня стук в дверь. Не то чтобы я мечтала о новых бюрократических ужасах, но сейчас была готова обнять любого, кто прервёт этот странный разговор. В комнату вошёл Орлов с подносом: два стакана чая, пачка печенья, какие-то сэндвичи в пластиковой упаковке.

- Перекус, - сказал он. - Комиссия задерживается.

- Конечно задерживается, - сказала я. - Комиссии вообще питаются ожиданием простых людей.

Он поставил поднос на стол и посмотрел на Громова.

- Для вас тоже.

Громов кивнул.

- Спасибо.

Орлов явно не ожидал благодарности. Я тоже, если честно. Он чуть замялся, потом вышел, оставив нас с чаем, печеньем и той неловкостью, которая возникает, когда похитители нормальной жизни вдруг приносят тебе сэндвич с курицей.

Я взяла стакан. Чай был слишком сладкий. Печенье - дешёвое. Сэндвич - холодный. Всё это показалось лучшей едой на свете, потому что я вспомнила, что с утра кроме фальшивого кофе ничего не ела. Громов сел не на диван, а в кресло напротив, но наискосок, соблюдая дистанцию так старательно, что я снова разозлилась на себя за то, что заметила. Он взял сэндвич, но не стал есть сразу.

- Что? - спросила я с набитым ртом. - Боишься, что отравили?

- Нет.

- Тогда почему смотрите?

- Давно не ел нормальную еду.

Я медленно перестала жевать.

- Это нормальная?

Он посмотрел на пластиковый треугольник в руке.

- После изоляторной - да.

- А чем там кормят?

- Не спрашивай.

- Теперь точно хочу спросить.

- Зря.

- Настолько плохо?

- Достаточно, чтобы сэндвич из автомата казался праздником.

Я посмотрела на свой сэндвич. Потом на него. Потом отломила половину печенья и подвинула пачку ближе к нему.

- Берите. Праздник так праздник.

Он посмотрел на печенье. Потом на меня.

- Делишься едой с опасным оборотнем?

- Не обольщайтесь. Я просто не люблю это печенье. Оно как прессованная тоска.

- Всё равно спасибо.

- Не привыкайте к моей доброте. Она сегодня уже чуть не убила меня.

Он взял печенье. И это тоже было странно. Огромная рука, дешёвая пачка, тёмный браслет, старые ожоги. В этой картинке было что-то неправильное, почти болезненное. Как будто кто-то взял обложку с альфой, клеткой и красным светом, а потом внезапно вставил туда человеческую бытовую деталь, от которой вся поза начинала трескаться.

- Почему вас называют Громом? - спросила я, чтобы не молчать.

- Кто называет?

- В деле было прозвище. Гром. Или это журналисты придумали?

- Стая.

- Почему?

- Фамилия.

- Серьёзно? Я думала, там будет какая-то страшная история. Мол, в юности вы одним рыком остановили бурю, разорвали врагов и станцевали на развалинах.

- Разочарована?

- Немного.

- Я подрался в тринадцать с четырьмя старшими. После этого кто-то сказал, что я не рычу, а гремлю. Прилипло.

- Победили?

- Нет.

- О.

- Но они тоже не победили.

- Это как?

- Все лежали.

Я почему-то рассмеялась. Нормально, не истерично. Громов смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то почти тёплое, но тут же исчезло.

- А вас в детстве как называли? - спросил он.

- Меня? Лисой.

- Из-за имени?

- Из-за фамилии. Светлова, Лиза, Лиса. Дети не очень изобретательны, но жестоки последовательно.

- Подходит.

- Что именно? Лиса?

- Да.

- Потому что хитрая?

- Потому что маленькая, шумная и кусаешься, когда страшно.

Я подавилась чаем.

- Я не маленькая.

- Для меня - да.

- Это не аргумент, это ваша личная проблема роста.

- Я заметил.

- И я не кусаюсь.

Он посмотрел на меня так, что я сразу вспомнила свой палец, поднятый в его сторону, перепалки в секторе и желание писать жалобу на всё живое.

- Ладно, - сказала я. - Иногда кусаюсь. Но заслуженно.

- Удобная система.

- Не смейте цитировать меня против меня.

Он улыбнулся чуть шире. И вот тут связь предательски дрогнула. Нет, не болью. Чем-то другим. Словно невидимая нитка между нами натянулась не от расстояния, а от внимания. Я почувствовала жар под браслетом и резко отодвинула стакан.

- Что? - спросил Громов.

- Ничего.

- Лиза.

- Елизавета Андреевна.

- У тебя пульс поднялся.

- А вы теперь ещё и мой пульс чувствуете?

- Немного.

- Прекрасно. Может, вам ещё список моих мыслей выдать? Там много интересного про то, куда вам стоит отправиться.