Невеста по ошибке для альфы из клетки

Нет.

Неприятно.

Да.

Опасно?

Орлов помолчал. Вот это было лишним.

Если будете соблюдать правила, нет.

А если я случайно нарушу?

Не нарушайте.

Какой простой человек.

Я взяла папку.

Лейтенант Орлов.

Да?

Вы же понимаете, что фраза «не нарушайте» в моём случае звучит как плохое пророчество?

Уже начинаю.

Он открыл дверь. Я вышла следом.

Чем глубже мы шли, тем меньше здание походило на административный центр и тем больше - на внутренности какого-то огромного бетонного зверя. Коридоры сужались, воздух становился суше, на стенах появились полосы защитных рун, впаянных прямо в металл. Они не светились, не мерцали, не создавали красивого магического эффекта. Просто были. Чёрные, тонкие, строгие. Я не разбиралась в силовых контурах, но даже мне было понятно: это не украшение.

Они работают? - спросила я, кивая на руны.

Пока да.

Обнадёживает.

Старые контуры надёжнее новых.

А новые?

Новые красивее в презентациях.

Я покосилась на Орлова.

Вы точно не из Бюро?

К счастью, нет.

Мы остановились перед массивной дверью с номером 13. Разумеется. Потому что если уж день катится в пропасть, то с чувством стиля. Орлов приложил ладонь к панели. Где-то внутри щёлкнули замки. Дверь открылась не сразу, а слоями: сначала внешняя, потом решётка, потом ещё одна прозрачная перегородка из толстого стекла.

За ней была камера. Большая. Бетонная. Чистая. Почти пустая. Металлическая койка. Стол, вмонтированный в стену. Стул без ножек, тоже часть пола. Узкая полка. Никаких личных вещей, никаких книг, никаких мелочей, за которые мог бы зацепиться взгляд. И он.

Роман Громов сидел на койке ровно так же, как на экране наблюдения. Только вживую стало понятно, что камера не врала, а, наоборот, была милосердна. Он был огромный. Не просто высокий или широкоплечий. В нём была какая-то плотная, тяжёлая сила, которая делала пространство вокруг меньше. Будто камера строилась для обычного человека, а потом туда посадили что-то из другой эпохи, где мужчины разговаривали с лесом, дрались с медведями и считали стены временным недоразумением. Тёмная форма заключённого. Закатанные рукава. Предплечья с венами и старыми шрамами. Широкие кисти. На одной руке - чёрный браслет подавления, толстый, с серебристыми вставками. Коротко стриженные волосы, тёмная борода, резкая линия скул. А глаза…

Я вспомнила инструкцию. Не смотреть. Я, конечно, посмотрела.

Серые. Не чёрные, как на фото. Серые, холодные, внимательные. Цвет мокрого камня перед грозой. От этого взгляда внутри всё неприятно сжалось. Не от страха даже. От ощущения, что меня не просто увидели, а сразу разобрали на части, прочитали мелкий шрифт, нашли все слабые места и пока решили не пользоваться. Пока.

Роман Владимирович, - сказал Орлов официальным тоном. - Сотрудник Бюро доставил пакет документов по вашему делу. Требуется визуальная сверка и подтверждение через контур.

Громов не смотрел на Орлова. Он смотрел на меня. Молчал. Я тоже молчала. Редкий, почти исторический момент. Орлов кашлянул.

Светлова Елизавета Андреевна, младший специалист третьего отдела Бюро магического надзора.

Бровь Громова едва заметно дрогнула.

Младший специалист, - повторил он.

Голос у него был низкий. Хрипловатый. Спокойный настолько, что от этого спокойствия хотелось отойти за Орлова. А лучше за бетонную стену. А лучше домой, под одеяло, с чайником и котом.

Да, - сказала я. - Но очень перспективный.

Орлов медленно повернул ко мне голову. В его взгляде читалось: «я же просил». Нет, он не просил. Но мысленно точно просил.

Громов чуть наклонил голову.

Перспективный младший специалист привёз мне свободу?

Не свободу, а пакет документов на условное освобождение под внешний надзор.

Значит, свободу на поводке.

У нас это называется правовой режим.

У людей красивые слова для ошейников.

У оборотней, говорят, тоже.

Орлов закрыл глаза. Буквально на секунду. Громов же вдруг улыбнулся. Немного. Одним краем губ. И от этой улыбки мне стало почему-то жарко в комнате, где, кажется, намеренно держали температуру для хранения овощей и особо опасных заключённых.

Смелая? - спросил он.

Нет. Нервная.

Заметно.

Тогда зачем спрашиваете?

Проверяю, врёшь ли.

И как?

Плохо.

Я сжала папку сильнее.

Хорошо, что я не в отделе лжи работаю.

Такого отдела нет.

После вашего дела, может, открыли.

Он снова улыбнулся.

Орлов шагнул вперёд.

Достаточно. Светлова, документы на стойку.

Только сейчас я заметила перед стеклом небольшую металлическую стойку с углублением для папки и встроенным считывателем. Рядом - старая печать, круглая, тёмная, с резными линиями. Не современная эмблема Бюро, а что-то гораздо древнее. Символы на ней казались неровными, почти живыми. Если смотреть прямо, они были просто узором. Если краем глаза - будто двигались. Мне это не понравилось. Вообще ничего в этой комнате мне не нравилось. Кроме, возможно, того, что между мной и Громовым было стекло. Толстое. Надёжное. Надеюсь.

Я подошла к стойке и положила папку в углубление. Сканер мигнул синим. На панели загорелась надпись: «Пакет принят. Требуется подтверждение доставки».

Приложите удостоверение, - сказал Орлов.

Я приложила. Панель послушно выдала: «Сотрудник: Светлова Е.А. Допуск: МН-3. Статус: подтверждён».

Теперь палец.

Зачем?

Биометрия.

В направлении было написано только про подпись.

Здесь внутренний протокол.

Я посмотрела на маленькую стеклянную пластину. Потом на Громова. Он наблюдал за мной слишком внимательно.

Что? - не выдержала я.

Думаю.

Болезненный процесс?

Орлов тихо выдохнул. Громов не отреагировал на колкость. Только взгляд стал чуть уже.

Ты не похожа на сотрудника, которого отправляют к заключённому с красным уровнем риска.

Спасибо?

Это не комплимент.

Тогда заберите обратно.

Тебя отправили случайно?

Меня вообще многое в жизни случайно.

Опасная привычка.

А у вас какая? Ломать людям рёбра?

Воздух стал плотнее. Я поняла, что сказала это зря, ровно в ту секунду, когда слова уже вылетели. Орлов резко повернулся ко мне.

Светлова.

Но Громов не двинулся. Не зарычал. Не бросился к стеклу. Даже не изменился в лице. И именно это было хуже. Он просто смотрел. Долго. Так долго, что у меня под кожей побежали мурашки.

Только тем, кто заслужил, - сказал он наконец.

Удобная система.

Очень.

Сами решаете, кто заслужил?

Обычно они помогают.

Чем?

Открывают рот.

Вот тут я всё-таки замолчала. Потому что даже мой язык, бессмертный герой всех идиотских ситуаций, наконец понял, что мы вышли на тонкий лёд, а под ним не вода, а челюсти.

Орлов ткнул пальцем в панель.

Палец, Светлова. И заканчиваем.

Я приложила указательный палец к стеклянной пластине. Сканер пискнул. Ничего не произошло.

Сильнее, - сказал Орлов.

Я не банку с огурцами открываю.

Просто прижмите.

Я прижала. Пластина была холодная и почему-то чуть шершавая. В следующий момент что-то острое кольнуло подушечку пальца.

Ай!

Я отдёрнула руку. На коже выступила капля крови.

Что за…

Микропрокол для подтверждения живой биометрии, - спокойно сказал Орлов.

Предупреждать надо!

Все сотрудники знают.

Я младший специалист регистрационного отдела! Я знаю, где у нас принтер жуёт бумагу и в каком ящике Семёнов прячет печенье!

Капля крови сорвалась с пальца. Я попыталась её поймать салфеткой, но, конечно, не успела. Она упала не на стеклянную пластину. Не на пол. А на старую круглую печать рядом со стойкой. На тёмный металл с резными линиями. Капля была маленькая. Совсем. Смешная. Одна красная точка на чёрном узоре. Но комната вдруг изменилась.

Сначала пропал звук. Не полностью. Просто стал глухим, будто кто-то накрыл мир толстым одеялом. Я увидела, как Орлов что-то говорит, но слова дошли до меня с задержкой. Потом печать нагрелась. Я не касалась её, но почувствовала тепло кожей. Оно ударило в ладонь, поднялось выше, по запястью, к локтю, к плечу. Не больно. Странно. Слишком странно. Будто кто-то провёл раскалённой ниткой не по коже, а под ней. Резные линии на печати вспыхнули. Не ярко. Не красиво. Тёмно-красным. Как угли под пеплом.

Орлов выругался. Очень коротко и совсем не служебно. Громов в камере медленно поднялся. Я сразу поняла две вещи. Первая: сидя он казался большим. Стоя он казался причиной, по которой человечество придумало стены. Вторая: ему это тоже не понравилось. Потому что впервые за всё время его лицо изменилось. Улыбка исчезла. Взгляд стал острым, тяжёлым, почти злым.

Орлов, - сказал он.

В его голосе не было вопроса. Была команда. И лейтенант, который минуту назад спокойно инструктировал меня, дёрнулся так, будто команда сработала на уровне спинного мозга.

Назад, - резко сказал он мне. - Отойдите от стойки.

Я с радостью хотела выполнить. Правда. Но не смогла. Ноги словно приросли к полу. Печать гудела. Тихо, низко, почти неслышно. Но этот гул отзывался в груди, в зубах, в костях. На панели замигали строки: «Ошибка протокола. Родовой контур активирован. Подтверждение крови принято».

Что значит принято? - спросила я.

Голос у меня вышел тоньше, чем хотелось.

Светлова, отойдите! - повторил Орлов.

Я пытаюсь!

Это было унизительно. Я правда пыталась. Пальцы дрожали. Папка лежала на стойке. Капля крови растеклась по узору, и линии печати словно втягивали её внутрь. На стеклянной перегородке между мной и камерой пробежала трещина света. Не настоящая трещина. Световая. Красная. Потом вторая. Потом третья.

Нет, - сказал Орлов.

В этот раз в его голосе появился страх. Очень тихий. Очень человеческий. Я посмотрела на Громова. Он стоял по ту сторону стекла. Неподвижно. Руки опущены. Браслет на запястье мерцал, будто пытался удержать то, что удержать не мог. Наши взгляды встретились. На этот раз я не успела вспомнить инструкцию. Не смотреть в глаза. Не демонстрировать вызов. Не демонстрировать подчинение. Не дышать, наверное, тоже было бы неплохо.

Громов смотрел на меня так, будто я только что сделала нечто невозможное, глупое и смертельно опасное. В общем, вполне в моём стиле.

Что происходит? - спросила я.

Никто не ответил. Панель вспыхнула красным: «Гарант определён. Кровная привязка принята. Снятие первичного ограничения разрешено».

Нет, нет, нет, - прошептал Орлов и бросился к стене, где под защитной крышкой была тревожная кнопка.

Он не успел нажать. Где-то глубоко внутри двери щёлкнул первый замок. Потом второй. Потом третий. Каждый щелчок был тяжёлым, окончательным. Как удар молотка по крышке гроба. Стеклянная перегородка дрогнула и медленно ушла вниз. Я осталась стоять перед открытой камерой. Без стекла. Без решётки. Без умной мысли в голове.

Громов не сделал ни шага. Но теперь между нами не было ничего, кроме двух метров воздуха, инструкции на стене и моего врождённого таланта портить людям рабочий день.

Сирена завыла не сразу. Сначала в коридоре вспыхнул красный свет. Потом потолочные динамики хрипло ожили: «Внимание. Нарушение контура. Внимание. Нарушение контура. Сектор тринадцать. Первичное ограничение снято». Орлов выхватил электрошокер.

Заключённый, назад!

Громов даже не посмотрел на него. Он смотрел на меня.

Ты кто? - спросил он тихо.

Я? - тупо переспросила я.

Великолепно, Лиза. Просто блестящий ответ. Младший специалист года.

Да, ты.

Я же сказала. Светлова Елизавета Андреевна. Третий отдел. Младший специалист. Очень временно живая.

Он сделал шаг. Орлов вскинул шокер.

Стоять!

Громов остановился. Не потому, что испугался. Потому что решил. Это было видно. Он позволил команде существовать. Пока.

Роман Владимирович, - голос Орлова дрогнул, но он удержался. - Вернитесь на койку. Немедленно.

Не могу.

Это приказ!

Громов медленно повернул голову. И вот тогда я увидела, как смотрит альфа не на перепуганную девицу с папкой, а на мужчину с оружием, который решил, что имеет право приказать. Орлов побледнел. Совсем немного, но я заметила.

Убери игрушку, лейтенант, - сказал Громов.

Назад.

Она кровью открыла контур. Если ты сейчас ударишь меня, связь примет это как угрозу гаранту.

Она не гарант. Это ошибка протокола.

Старые печати не ошибаются.

Заткнитесь оба! - вдруг сказала я.

И сама испугалась. Потому что, кажется, крикнула не только на Орлова, но и на Громова. В секторе с красным уровнем риска. Перед открытой камерой альфы. Если бы глупость можно было измерять приборами, у нас бы сейчас сгорела вся электроника. Громов снова посмотрел на меня. Медленно. Очень медленно. Орлов тоже посмотрел, но у него взгляд был проще: «женщина, ты жить устала?»

Я подняла раненый палец.

Кто-нибудь может мне объяснить, что я только что сделала?

Вы активировали родовой контур заключённого, - сказал Орлов сквозь зубы.

Это я поняла. Я спрашиваю, насколько всё плохо по шкале от «выговор» до «мама, я в новостях».

Хуже.

Прекрасно.

Громов вдруг коротко хмыкнул.

Я ткнула в него пальцем.

Вам смешно?

Нет.

А похоже.

Я давно не видел, чтобы кто-то орал на вооружённую охрану и заключённого альфу одновременно.

У меня стресс.

Заметил.

Не надо так спокойно это говорить!

А как надо?

Не знаю! Панически! Как все нормальные люди!

Я не нормальный человек.

Да ладно?

Орлов издал звук, похожий на сдавленное рычание.

Светлова, молчите.

С удовольствием! Как только кто-нибудь объяснит, почему я не могу отойти от этой дурацкой стойки!

На самом деле я уже могла. Я поняла это в момент, когда попыталась снова. Ноги слушались. Но стоило мне сделать шаг назад, как в груди резко кольнуло. Не сильно, но неприятно. Будто сердце дёрнули за невидимую нитку. Я охнула. Громов мгновенно напрягся.

Не отходи резко.

Простите?

Медленно.

Вы мне сейчас инструкции даёте?

Да.

А вы точно тот, кого надо слушать в этой ситуации?

Нет. Но я единственный, кто понимает, что происходит.

Орлов сжал шокер так, что побелели пальцы.

Заключённый, молчать.

Громов не ответил. Просто сделал второй шаг. Теперь он был совсем близко. Не вплотную. Нет. Но близко настолько, что я почувствовала его запах. Не парфюм. Не тюремную форму. Не бетон. Тёплый, горьковатый запах кожи, дыма, холодного воздуха и чего-то дикого. Леса ночью. Мокрой земли. Опасности, которая не крадётся, потому что ей незачем. У меня пересохло во рту.

Громов втянул воздух. Едва заметно. И его взгляд изменился. Вот теперь мне стало страшно по-настоящему. Потому что до этого он смотрел на меня как на проблему. А сейчас - как на ответ.

Роман Владимирович, - сказал Орлов медленно. - Последнее предупреждение.

В коридоре уже топали люди. Много людей. Тяжёлые ботинки, команды, металлический звон. Сирена продолжала выть. Красный свет бил по стенам, делая лицо Громова резче, темнее, почти нечеловеческим. Я должна была отойти. Закричать. Спрятаться за Орлова. Сделать хоть что-то разумное. Вместо этого я спросила:

Что значит «гарант»?

Громов опустил взгляд на мой палец. Кровь уже почти остановилась, но красная точка ещё блестела на коже.

Это значит, что теперь они не смогут просто закрыть дверь.

Почему?

Потому что ты её открыла.

Я не открывала. Я истекала кровью после нападения государственного оборудования.

Одна капля - тоже ключ.

Очень поэтично. Мне уже плохо.

Будет хуже.

Спасибо за поддержку.

Орлов шагнул между нами.

Всё. Разговор окончен.

И в этот момент в сектор вбежали ещё трое охранников. Двое с электрошоковыми ружьями. Один с серебряной сетью в руках. За ними - мужчина в тёмном костюме, с гладко зачёсанными волосами и лицом человека, которого выдернули из важного совещания в тот момент, когда у него почти получалось выглядеть главным.

Что здесь произошло? - резко спросил он.

Родовой контур активирован, - отчеканил Орлов. - Кровью сотрудника Бюро.

Мужчина посмотрел на меня так, будто я не человек, а опечатка в договоре на миллион страниц.

Кто допустил?

Я подняла здоровую руку.

Я не специально.

Он даже не моргнул.

Фамилия?

Светлова.

Отдел?

Третий.

Уровень допуска?

Маленький.

Орлов тихо сказал:

МН-3.

Кто разрешил ей проводить биометрию у родовой печати?

Протокол стандартный.

У Громова нет стандартных протоколов!

Я кашлянула.

Простите, я всё ещё здесь. И я всё ещё не понимаю, что…

Молчать, - бросил мужчина.

Обычно я плохо реагировала на такой тон. Очень плохо. Прямо ужасно. Но, к моему удивлению, первой отреагировала не я. Громов. Он не зарычал. Не двинулся. Не поднял руку. Просто сказал:

Не говори с ней так.

Тихо. Даже мягко. И от этой мягкости у меня внутри всё провалилось куда-то вниз.

Мужчина в костюме медленно повернулся к нему.

Заключённый Громов, вы находитесь в секторе содержания. Любая попытка…

Она не ваш сотрудник сейчас.

Я моргнула.

В каком смысле не ваш?

Громов смотрел на мужчину.

Контур принял её кровь. До решения старшего круга она мой гарант.

Временный юридический гарант, - жёстко сказал мужчина. - Не более.

Тогда не провоцируй юридическое осложнение.

Орлов шепнул мне:

Молчите. Пожалуйста.

Вот когда охранник специзолятора говорит тебе «пожалуйста», понимаешь, что день достиг нового дна.

Мужчина в костюме достал планшет, быстро что-то открыл, провёл пальцем по экрану. Его лицо становилось всё менее приятным.

Невозможно, - сказал он.

Что именно? - спросила я.

Печать внесла вас в протокол освобождения.

Удалите.

Это не таблица Excel.

Жаль. С Excel я хотя бы иногда справляюсь.

Он поднял на меня взгляд.

Вы понимаете, что натворили?

Нет! Именно поэтому я уже пять минут прошу объяснить!

Громов вдруг произнёс:

Она не знала.

И это почему-то прозвучало хуже, чем если бы он меня обвинял. Потому что защищать меня его никто не просил. Потому что он был заключённым с красным уровнем риска. Потому что я не хотела, чтобы огромный опасный оборотень с голосом ночного пожара говорил за меня так, будто имел на это право.

Я сама могу ответить, - сказала я резко.

Он посмотрел на меня.

Вижу.

Вот и прекрасно.

Не умно, но смело.

А вы невыносимы.

Уже?

У меня талант быстро разбираться в людях.

Я не человек.

Это многое объясняет.

Мужчина в костюме шумно втянул воздух.

Светлова, замолчите немедленно.

Да что вы все так хотите, чтобы я молчала? Может, если бы кто-нибудь нормально объяснял происходящее, я бы…

Панель на стойке снова вспыхнула: «Внимание. Дистанция гаранта и объекта нестабильна. Рекомендуется стабилизация контура».

Что это значит? - спросила я.

Все замолчали. Даже сирена будто стала тише. Я медленно повернулась к Громову. Он смотрел на панель. Лицо у него было каменным, но в челюсти дёрнулась мышца.

Нет, - сказал мужчина в костюме. - Нет. Этого не может быть.

Я уже начинала ненавидеть эту фразу. Потому что обычно, когда взрослый серьёзный человек говорит «этого не может быть», оно уже происходит.

Что значит стабилизация? - спросила я.

Орлов отвёл взгляд. Мужчина в костюме молчал. Громов наконец посмотрел на меня.

Это значит, что контур требует подтвердить связь.

Как?

Он не ответил сразу. И вот это молчание было слишком красноречивым. Я отступила на шаг. В груди снова резко кольнуло, сильнее прежнего. Перед глазами на секунду потемнело. Я схватилась за край стойки. Громов тоже пошатнулся. Едва заметно, но я увидела. Все увидели.

Не отходи, - сказал он глухо.

Не командуйте мной.

Лиза.

Я застыла. Он впервые назвал меня по имени. Не Светлова. Не младший специалист. Не девочка с папкой. Лиза. И почему-то от этого стало хуже.

Не командуйте мной, - повторила я тише.

Тогда не делай себе больно.

Себе?

Он усмехнулся без веселья.

Нам.

Слово упало между нами тяжело. Нам. Как будто это уже существовало. Как будто какая-то древняя железная дрянь на стойке решила, что теперь есть «мы», и даже не спросила, удобно ли мне в ближайшие дни рушить личную жизнь, карьеру и, возможно, анатомическую целостность.

Мужчина в костюме резко развернулся к Орлову.

Вызовите старшего юриста. Немедленно. И начальника смены. Сектор закрыть. Никого не впускать без моего разрешения.

Уже вызвали.

Повторите!

Орлов кивнул одному из охранников. Я тем временем пыталась дышать ровно. Получалось плохо. Потому что стоило мне сделать ещё один маленький шаг от камеры, как боль в груди стала сильнее. Не смертельная, нет. Но такая, будто внутри натянули струну, и каждый сантиметр расстояния заставлял её звенеть. Я вернулась на прежнее место. Боль утихла. Громов это заметил. Конечно, заметил. У него вообще было лицо существа, которое замечает всё: как ты дышишь, куда смотришь, насколько сильно притворяешься, что не боишься.

Прекратите на меня смотреть, - сказала я.

Не могу.

Ответ был слишком быстрым. Слишком честным. Я не нашлась, что сказать. Такое со мной случалось редко, и обычно окружающие пользовались моментом, чтобы насладиться тишиной.

Громов шагнул ещё ближе. Охранники вскинули оружие. Он остановился.

Спокойно, - сказал он, не им, а мне.

Я спокойна.

Нет.

А вы эксперт по моему спокойствию?

По страху.

Я хотела съязвить. Правда хотела. Что-нибудь про богатый опыт, тюремную психологию и сомнительные хобби. Но почему-то спросила:

И чем я пахну?

Опять тишина. Орлов посмотрел на меня так, будто мысленно уже составлял отчёт о моей смерти. Мужчина в костюме закрыл глаза. Громов не улыбнулся. Он смотрел на меня долго. Слишком долго. В его взгляде снова появилось то странное выражение - не голод, нет. Не грубая похоть, не дешёвый интерес, не мужская самоуверенность. Узнавание. Вот что это было. Будто он искал ответ много лет и вдруг услышал его в самом неподходящем месте, от самой неподходящей женщины, через самую идиотскую бюрократическую ошибку в истории Бюро.

Не страхом, - сказал он наконец.

Я сглотнула.

А чем?

Он сделал вдох. Медленно. Глубоко. Так, что у меня подогнулись пальцы в туфлях.

Домом.

Я рассмеялась. Нервно. Неправильно. Почти истерично.

Простите, что?

Громов будто сам пожалел, что сказал это вслух. Лицо снова стало закрытым. Жёстким.