Молодежная проза «Игра левой бутсой»

Глава 4. Чужая территория

Ключ в замке повернулся со звуком, похожим на выстрел стартового пистолета.

Альбина стояла в полутемной прихожей квартиры Валерьевичей и боялась выдохнуть. Здесь всё было иначе. Не так, как у неё — где обои с мелким цветочным принтом выцвели на солнце, а воздух пах котом, корвалолом бабушки и яблочным пирогом. У Никиты пахло дорогим мужским парфюмом его отца, кожей дивана из каталога и озоном от работающего кондиционера. Это была территория взрослых людей, которые точно знают, чего хотят от жизни.

— Проходи, не топчись на коврике, — Никита втянул её внутрь за руку, щелкнул замком и для верности накинул цепочку. — Предки звонили, будут к девяти. У нас два часа форы. Иди сразу в мою комнату, я сейчас чайник поставлю. Пицца через двадцать минут.

Он подтолкнул её в сторону длинного коридора. Альбина сделала несколько шагов по идеально ровному паркету, чувствуя себя шпионом в стане врага. На стенах висели фотографии: вот Никита маленький на плечах у отца, вот он же получает какую-то золотую медаль на татами, вот команда сборной школы — все улыбаются, обнявшись, а он стоит чуть впереди, положив руки друзьям на плечи. Ни одной кошки. Ни одного цветка в горшке. Сплошной тестостерон и достижения.

Комната Ника ударила по рецепторам смесью порядка и хаоса. Кровать заправлена армейским углом — ни единой складочки. Учебники на столе сложены в идеальную стопку. Но поверх этой стерильности валялись футбольные щитки, пара вонючих носков перекинута через спинку компьютерного кресла, а на мониторе ноутбука мигал открытый пасьянс «Косынка».

— Порядок, да? — Никита вошел следом, ногой заталкивая спортивную сумку под стол. — Мать раз в неделю устраивает рейд с тряпкой. Я просто смирился и перестал сопротивляться. Раздевайся, жарко.

Он стянул через голову свою футболку, оставшись в одних спортивных штанах. Альбина резко отвернулась к окну, щеки вспыхнули. Видела она его торс и раньше — во дворе, когда они играли в волейбол или он чинил свой велосипед. Но тогда между ними были метры воздуха и статус соседа. Сейчас их разделял только запах чистоты и бьющееся стекло.

— Я нормально… то есть мне не жарко, — пискнула она, намертво вцепившись пальцами в лямки своего рюкзака.

Никита тихо рассмеялся. Этот смех вибрировал в воздухе, низкий и какой-то собственнический. — Белка, расслабься. Я тебя уже видел. Почти без всего. Вчера ночью ты вообще пыталась отобрать у меня одеяло, хотя на градуснике было плюс тридцать. Садись, пока я добрый.

Он кивнул на кровать. Альбина сглотнула и села на самый краешек, выпрямив спину, словно проглотила линейку. Никита опустился рядом, пружины матраса жалобно скрипнули. Расстояние сократилось до минимума. Он протянул руку к её лицу, заставляя посмотреть на себя.

— Ты всегда такая напряженная, когда тебе хорошо? — спросил он мягко. — У тебя даже уши красные. Как помидоры. — Потому что это неправильно! — выпалила она, вскакивая с кровати. Энергия страха требовала выхода, и она начала мерить шагами пространство комнаты. — Мы сидим у тебя дома. Родители приедут через час. Моя мама думает, что я пошла помогать бабушке-соседке носить банки с огурцами в погреб! А я прячусь здесь с парнем, который ходит по квартире полуголый! Если кто-то узнает…

— Кто? — перебил он, тоже поднимаясь. Теперь он возвышался над ней, заслоняя собой свет люстры. — Соколова? Она сегодня рыдала в туалете после того, как физрук поставил ей три за нормативы. Ей не до нас. Твоя мать? Она доверяет тебе больше, чем себе. Единственный человек, которому есть дело до твоей репутации, Семёнова — это ты сама. Сядь. Нам нужно поговорить.

Тон изменился. Исчезла игривость. Осталась тяжелая, взрослая серьезность семнадцатилетнего парня, который привык принимать решения на поле за доли секунды.

— О чем? — прошептала Альбина, снова опускаясь на край кровати. Коленки предательски дрожали.

— О том, почему мы ходим кругами, — Никита присел перед ней на корточки, беря её ледяные ладони в свои горячие. — Посмотри на меня. Вчера мы целовались в лаборантской так, что химичка наверняка учуяла запах серы сквозь дверь. Сегодня днем я публично послал Машку Соколову ради твоего кота в варежке. Что еще должно произойти, чтобы ты перестала ждать подвоха?

— Ты спортсмен, Ник, — голос Альбины дрогнул. Она смотрела на родинку на его шее, боясь поднять глаза выше. — Вы играете матч. Девяносто минут. Выдохся — ушел на замену. Я боюсь быть для тебя такой заменой. Пока лето, каникулы, делать нечего… А потом начнется учеба, сборы, новые девочки. Те, которые умеют правильно краситься и ходят на каблуках, а не те, у которых джинсы вечно в кошачьей шерсти.

Никита слушал молча, не перебивая. Его пальцы начали массировать её ладони, разгоняя кровь. От этого простого действия мысли путались окончательно.

— Дура, — сказал он беззлобно, когда она закончила. — Я ненавижу каблуки. От них ноги болят смотреть. А твоя шерсть на джинсах — это лучшее, что случалось с моими нервными окончаниями. Знаешь, почему я люблю шахматы больше, чем футбол?

Он наконец поднял взгляд. Глаза потемнели, зрачки расширились, затягивая в черную глубину. — Потому что в шахматах фигуры нельзя заменить по ходу игры. Если ты вывел ферзя, ты будешь защищать его до последнего. Даже если вокруг горит доска. Ферзь может ходить куда хочет, он сильнее всех, но он один. И если его потерять — партия проиграна.

Его лицо оказалось совсем близко. — Ты мой единственный выход в эндшпиль, Белка. Другого нет.

Входная дверь внизу громко щелкнула. Щелчок замка прозвучал в тишине комнаты как гром.

— Это консьержка, этажом ниже зашла, — хрипло сказал Никита, но сам напрягся. — Или?..

Снизу раздался характерный лязг лифта, остановившегося на их площадке. Шаги. Двое. Мужские, тяжелые, и женские, легкие, цокающие каблучками.

— Десять часов вечера, — констатировала Альбина мертвенно-бледным голосом. — Они обещали в девять. Мама убьет меня. Твоя мама убьет тебя. Нас обоих похоронят в одном гробу, обложив учебниками по алгебре.

Никита среагировал мгновенно. Так, как делал это на воротах, когда в него летел мяч. — Окно. Там карниз. Переползешь ко мне в спальню, там балкон смежный с гостиной, спустишься по трубе. Живо! — Я упаду! Меня ветром сдует, тут девятый этаж! — взвизгнула Альбина, глядя вниз, на далекий серый асфальт двора.

Лифт остановился. Звонок в дверь разрезал панику пополам.

— Думай быстрее, чемпион! — крикнула она, хватая с пола свой рюкзак. — Мне конец!

Никита посмотрел на её перепуганное лицо, на съехавшие очки, на сжатые в ужасе губы. И вдруг расхохотался. Громко, заливисто, запрокинув голову. Смех был совершенно неуместным посреди надвигающейся катастрофы, но таким настоящим, что Альбина замерла.

— Ты рехнулся?! — зашипела она. — Открывай им рот, изображай кашель!

— Стой, — он поймал её за запястье, притягивая обратно к кровати. — Никто никого не будет спускать по трубам. Снимай кроссовки. Быстро.

Альбина ошалело подчинилась. Никита схватил её обувь, забросил под кровать, туда же отправил её рюкзак. Затем дернул на себя покрывало и набросил его сверху, укутывая девушку почти с головой.

— Лежи. Не дыши. И главное — улыбайся, — прошептал он прямо в ткань, обжигая дыханием её ухо.

Дверь в комнату распахнулась. На пороге стоял Валерий Игоревич — отец Никиты, огромный мужчина с плечами штангиста и лицом прокурора. Рядом маячила высокая блондинка с идеальным маникюром — Елена Павловна.

— Сын, мы решили не ехать… — начал отец, осекаясь. — Ого. У нас гости?

Никита сидел на полу возле кровати, небрежно опираясь спиной о матрас. Одной рукой он лениво тасовал колоду карт. Второй придерживал край покрывала, которым была накрыта невидимая гора.

— Да, пап, мам, знакомьтесь, — произнес он абсолютно спокойным тоном, будто они обсуждали прогноз погоды. — Это Альбина. Семёнова. Из параллельного. Пришла геометрию учить. У нее родители строгие, сказали сидеть здесь, пока не решим задачу номер четыреста двенадцать. Со звездочкой. Про вписанные окружности. Садитесь, сейчас чай будем пить. Белка, вылезай, поздоровайся.

Он слегка тряхнул покрывало. Альбина, красная как свекла, высунула нос наружу.

Елена Павловна удивленно приподняла бровь, переводя взгляд с растрепанной дочери соседей на своего сына, который выглядел подозрительно довольным жизнью. — Геометрию? — переспросила она. — В темноте? Под одеялом? Никита, милый, обычно для таких задач используют письменный стол. И включенный свет.

Валерий Игоревич кашлянул, пряча усмешку в густые усы. — Ну-ну. Задача со звездочкой, значит. Сложная попалась? Может, вам помочь? Я в молодости интегралы неплохо брал.

— Папа! — возмутился Никита, швыряя карты на пол. Карты рассыпались веером по ламинату. — Человек пришел делом заниматься, а вы тут с шуточками. Белка, доставай тетрадь. Показывай им свой позор в доказательствах.

Альбина выползла из-под покрывала полностью. Сидеть на кровати в присутствии этих двух статуй было невыносимо. Она встала, одергивая задравшуюся юбку. — Здравствуйте. Простите, пожалуйста, мы действительно увлеклись. Формулы такие интересные… Особенно синус альфа.

Она понимала, что несет абсолютный бред, но мозг отказывался работать. Единственное, на чем держалось её сознание — это рука Ника, которая незаметно легла сзади на её поясницу, согревая сквозь тонкую ткань блузки. Большой палец медленно, успокаивающе рисовал круги на ее копчике. «Спокойно, ферзь. Я держу доску», — говорил этот жест.

Родители переглянулись. В глазах Елены Павловны плясали опасные смешинки. — Синус, значит. Понятно. Ребята, ужин остыл, пиццу привезли. Никита, проводишь потом гостью? Поздно уже. И окно откройте, дышать нечем, надышали своими формулами.

Они вышли, плотно прикрыв за собой дверь.

Выждав ровно десять секунд, Никита рухнул на кровать рядом с Альбиной, закрыв лицо руками. Его плечи тряслись от беззвучного смеха. — Ты видела лицо моего отца? Он реально подумал, что мы тут теорему Ферма доказываем голыми руками!

Альбина посмотрела на свои колени, на разбросанные по полу карты (там лежал кривой крест из тузов), потом на закрытую дверь. — Твой папа предложил мне помочь с интегралами, — убитым голосом сказала она. — Я ответила про синус. Никита, я испортила твой семейный вечер. Твоя мама считает меня сумасшедшей отличницей-извращенкой.

Никита убрал руки от лица. Сел ближе, прижимаясь плечом к её плечу. — Моя мама преподает историю искусств в университете, Белка. Её студенты вытворяют вещи похуже изучения синусов под одеялом. Она просто поняла, что война проиграна. Кстати, про войну…

Он дотянулся до брошенной колоды, ловким движением пальцев собрал карты в одну стопку и перетасовал их профессиональным щелчком. — Раз уж нам официально разрешили находиться в одной комнате до прихода моих предков, грех терять время. Ставка прежняя. Кто проигрывает — завтра идет в школу с нарисованной ручкой татуировкой на лбу. Готова сдаваться, ферзь?

Он протянул ей половину колоды.

Альбина посмотрела на его смеющиеся серые глаза, на разбитую губу, на эту наглую, счастливую улыбку. Внутри вместо привычного страха впервые шевельнулось что-то другое. Азарт.

Она взяла карты. Твердо посмотрела ему в глаза поверх бумажного края. — Играем до трех побед, Валерьевич. И учти, я вчера подсмотрела, как ты прязаешь туза в рукав. Больше этот фокус не пройдет.

И в этот момент, сидя на огромной кровати чемпиона района под взглядом портрета олимпийского призера-отца, висящего на стене, Альбина Семёнова впервые почувствовала себя не самозванкой в чужом мире. Она почувствовала себя дома.

Глава 5. Джокер в рукаве

Никита проиграл с разгромным счетом.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати Альбины, и мрачно рассматривал свое отражение в экране выключенного смартфона. На его лбу зеленкой было коряво выведено: «Я ️ ПЛОМБИР». Буква «П» получилась особенно жирной — у Альбины дрогнула рука от смеха, когда она выводила этот шедевр каллиграфии, пока он спал, уткнувшись лицом в подушку после третьей партии.

— Это химический ожог второй степени, — трагическим голосом сообщил Никита. — Завтра меня выгонят из школы за порчу государственного имущества. Физрук увидит это и заставит мыть полы в спортзале до выпускного.

— Перестань драматизировать, — Альбина сидела рядом, скрестив ноги по-турецки. В её руках была щетка для одежды, которой она пыталась спасти свою единственную приличную блузку от кошачьей шерсти, принесенной из дома. — У тебя спиртовая зеленка, к физре отмоешь. Зато я узнала, что ты храпишь, если уснуть после пиццы пепперони. И что твой старший брат прячет в коробке из-под печенья коллекцию фишек из казино девяностых.

— Я не храплю! — возмутился он, пытаясь стереть надпись тыльной стороной ладони. Краска только размазалась, добавив к зеленым буквам грязно-серый ореол. — Это называется «глубокое мужское сопение победителя». А про брата молчи. Если отец найдет эти фишки, мне придется играть в дурака уже с конвоирами.

В комнате пахло остывшим сыром, мятой и чем-то неуловимо своим. За окном окончательно стемнело, во дворе зажглись желтые фонари, бросая на потолок комнаты длинные дрожащие тени. Родители Никиты вернулись ближе к одиннадцати, но вели себя подозрительно тактично: папа громко смотрел футбол в гостиной, мама звенела посудой на кухне, делая вид, что понятия не имеет, почему дверь в комнату сына закрыта на замок, а оттуда доносится сдавленное хихиканье.

— Белка, — Никита вдруг перестал тереть лоб и повернулся к ней. Свет от монитора падал на его лицо снизу, делая синяк под глазом почти черным, а взгляд — серьезным. — Почему ты вчера сбежала?

Альбина замерла со щеткой в руке. Она думала, что они закрыли эту тему утром, когда он поймал её у подъезда и сунул в руки недоеденный круассан. — Потому что твоя мама зашла пожелать спокойной ночи, — тихо сказала она. — Она улыбнулась мне, назвала «деточкой» и спросила, не нужно ли мне постирать кофточку. Я почувствовала себя… экспонатом. Девочкой из соседней квартиры, которую привели показать родителям, чтобы сын наконец взялся за ум перед ЕГЭ. Как будто мы играем в семью.

Она отложила щетку и обхватила колени руками. Признаваться в этом было стыдно, но тишина давила. — Ты там такой… настоящий хозяин. А я гостья. Которую скоро попросят снять тапочки.

Никита медленно поднялся с пола. Он был выше её на полголовы даже когда они оба сидели. Сделал шаг, сокращая расстояние, которое сама Альбина только что выстроила словами. Опустился перед ней на одно колено, как средневековый рыцарь. От неожиданности она чуть не свалилась назад.

— Слушай меня внимательно, Семёнова, — сказал он очень низким, вибрирующим голосом. Его руки легли поверх её сцепленных пальцев. — Мой отец построил этот дом с нуля. Моя мать знает пять языков и может отличить Моне от Мане с закрытыми глазами. Мой брат считает, что жизнь заканчивается, если айфон разряжается ниже двадцати процентов. Они прекрасные люди. Но их мир состоит из графиков, достижений и правильного фарфора.

Он наклонился еще ближе. Их лица оказались на одном уровне. — Мой мир, Белка, последние полгода выглядит так: школа, тренировка, сон. Иногда карты. Всё серое. Понимаешь? Бесконечный серый коридор между кубком района и вступительными экзаменами.

Он расстегнул верхнюю пуговицу на своей рубашке (той самой, в которой пришел сегодня из школы) и дернул вниз воротник майки. Справа над ключицей, там, где кожа была светлее всего, красовалась татуировка. Маленькая, сделанная явно подпольно, недавно — линии были еще немного воспалены. Простая шахматная пешка, выполненная одной черной линией.

— Я набил это месяц назад, — глухо продолжил он. — Тайком от всех. Чтобы помнить. Пешка — самая слабая фигура. Ходит только вперед. Но любая пешка, которая доходит до конца доски… — Становится любой фигурой, — закончила за него Альбина, завороженно касаясь кончиками пальцев свежего рисунка. — Даже ферзем.

— Именно, — кивнул Никита. Он перехватил её руку и прижал ладонь к своей груди, прямо над сердцем. Под тонкой тканью рубашки оно билось быстро и тяжело. — Ты не пришла в мой мир, Альб. Ты просто открыла в нем окно. Из-за тебя здесь теперь пахнет яблоками, страхом за голубей и валерьянкой от кота. Мне не нужна королева в кружевах. Мне нужен тот, кто напомнит, зачем вообще ходить этой доской, если всё равно проиграешь времени. Останься. Хоть ненадолго. Не будь вежливой отличницей. Будь моей занозой.

Его губы нашли её рот. На этот раз в поцелуе не было вчерашней осторожности или дневной спешки в лаборантской. Было отчаяние человека, который боится, что сейчас прозвенит будильник и морок развеется. Он целовал её жадно, требовательно, прижимая к себе так сильно, что у Альбины затрещали ребра. Одной рукой он зарылся в её волосы на затылке, фиксируя голову, другой скользнул по спине вниз, притягивая её бедра вплотную к своим.

Мир сузился до этого ковра с геометрическим узором, скрипа пружин старой кровати и вкуса мяты на его языке. Альбина забыла, как дышать. Рациональная часть её мозга, привыкшая раскладывать всё по полочкам и получать пятерки, отключилась, передав управление инстинктам. Она ответила на поцелуй с той же отчаянной смелостью, обвив его шею руками, чувствуя под пальцами жесткие волосы и горячую кожу шеи.

Где-то внизу, нарушая все законы физики и подростковой романтики, оглушительно запищало устройство пожарной сигнализации. К нему тут же присоединился мерзкий писк второго датчика — того самого, который стоял прямо над дверью в комнату Никиты.

Они отскочили друг от друга так резко, словно их ударило током. Дымом не пахло. Зато отчетливо пахло паленой проводкой откуда-то из коридора.

— Твою мать! — Никита метнулся к двери, щелкнул замком и выскочил в гостиную. — Папа! Мама!

Альбина осталась стоять посреди комнаты. Ноги были ватными. Губы горели. Сердце пыталось пробить грудную клетку. Она машинально запахнула блузку, одергивая юбку, и схватила свой рюкзак.

В коридоре слышался топот, звон ключей и голос Елены Павловны: — Господи, Валера, неси огнетушитель из кладовки! Я вызываю ноль-один!

Альбина подбежала к окну, распахнула створку настежь. Свежий ночной воздух ударил в лицо, приводя в чувство. Двор был пуст. Идеальный момент для побега грешницы через кусты сирени.