Полная версия
Тьма за дверью снова стала густой и осязаемой. Алиса подползла к порогу и заглянула в коридор. Пусто. Лишь лампы в клетках мигают в такт пульсу гигантского зверя, на котором стояло это проклятое место.
И в этой тишине она услышала новый звук. Шепот. Множество голосов, шепчущих что-то неразборчивое. Они доносились отовсюду, из всех стен, из пола, из ее собственной головы. Они нарастали, наслаивались друг на друга, складываясь в одно единственное слово.
«Ешь. Ешь. ЕШЬ».
Алиса закрыла уши руками, но это не помогало. Шепот проникал сквозь пальцы, вибрировал в костях черепа. Она поняла. Это не галлюцинации. Это не игра. Это место действительно живое. Оно хочет, чтобы его кормили. И она теперь — часть его рациона, если только сама не станет едоком.
Захлопнув дверь, она прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Взгляд упал на мятую бумажку, ту самую, первую, с правилами. Она валялась в углу. Алиса подползла к ней, развернула и прочитала снова.
«ПРАВИЛО №2: ХИЩНИК НЕ ОХОТИТСЯ ВО ТЬМЕ. ПОСЛЕ ЗАХОДА СОЛНЦА ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ В СВОЕЙ КЕЛЬЕ».
Но откуда здесь знать о заходе солнца? Здесь нет окон. Есть только тьма, которую они создают сами.
И тут она услышала шаги. Тяжелые, уверенные шаги в коридоре. Кто-то шел к ее двери. Не крался, как голодная женщина, а шел спокойно, зная свою власть. Шаги затихли прямо у порога. В замочную скважину на мгновение проник свет, а потом его заслонила чья-то тень. Алиса замерла, боясь дышать.
Дверь медленно, со скрипом, начала открываться, хотя Алиса точно помнила, что с той стороны нет ручки. Металлические полосы тускло блеснули в свете коридорных ламп. Щель становилась все шире. В проеме показался высокий силуэт. Человек в длинном плаще, с непокрытой головой. Лицо скрывала тень, но Алиса видела блеск глаз — спокойный, изучающий, лишенный какой-либо человеческой эмоции.
Фигура сделала шаг внутрь. Он не был похож на обезумевшего участника шоу. От него веяло холодом и абсолютной, непререкаемой властью. Это был Хозяин. Тот, кто писал правила. Тот, кто кормил.
В его руке Алиса заметила небольшой предмет. Он поднял его, направив на нее. Это была не камера. Что-то другое. Металлический шприц-пистолет, тускло блеснувший в полумраке.
— Правило номер шесть, — произнес человек. Голос был низким, вибрирующим, и он не принадлежал Радомиру. Это был голос самого этого места. — Никогда не покидай свою келью без спроса. Ты нарушила правило, Вера. Твоя аудитория хочет зрелищ.
Он нажал на спуск. Алиса почувствовала укол в шею, и мир вокруг начал стремительно таять. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в вязкую, наполненную кошмарами тьму, — это его улыбка. Спокойная, доброжелательная улыбка человека, который точно знает, что ужин будет подан вовремя.
Глава 2. Трапеза в темноте
Пробуждение было похоже на всплытие из глубины вязкого, черного масла. Сознание возвращалось урывками, болезненными толчками, каждый из которых отдавался тупой болью в висках. Алиса попыталась открыть глаза, но веки, казалось, были налиты свинцом. Она услышала звук — ритмичное, назойливое попискивание, как от кардиомонитора, и почувствовала запах. На этот раз не мяса. Пахло антисептиком, спиртом и еще чем-то неуловимо стерильным, больничным.
Она лежала на чем-то жестком и холодном. Спина ныла, а в левом локтевом сгибе ощущалось жжение, словно от катетера. Алиса заставила себя разлепить веки. Свет ударил по глазам — резкий, люминесцентный, безжалостный. Она застонала и попыталась прикрыть лицо рукой, но рука не слушалась. Что-то удерживало ее запястье, пристегивая к металлическому поручню кровати. Кожаный ремень, широкий, с грубой строчкой.
Паника, притупленная наркотическим дурманом, лениво шевельнулась где-то внутри. Алиса дернулась, загремев пряжкой. Бесполезно. Она приподняла голову, превозмогая головокружение, и осмотрелась. Это была не ее келья. Комната напоминала лазарет в полевых условиях или процедурный кабинет в каком-то ветхом учреждении. Белые кафельные стены с желтоватыми потеками, стеллажи с пустыми стеклянными банками, древний автоклав с облезшей эмалью в углу. И тишина, нарушаемая только писком прибора, к которому она была подключена, да ее собственным прерывистым дыханием.
На соседней койке, отделенной от нее узким проходом, кто-то лежал. Алиса скосила глаза, стараясь не делать резких движений. Человек был укрыт серым одеялом до подбородка, так что виднелась лишь макушка со спутанными темными волосами. Грудная клетка под одеялом мерно вздымалась и опускалась. Живой. Или живая.
— Эй, — прохрипела Алиса. Голос был чужим, скрипучим. Она прокашлялась, пытаясь увлажнить пересохшее горло. — Эй, вы меня слышите?
Человек на соседней койке не пошевелился. Алиса повторила громче, уже с оттенком отчаяния. Ответом была все та же мерная, невозмутимая тишина. Тогда она перевела взгляд на свою пристегнутую руку. Пальцы казались восковыми, ногти — синеватыми. Сколько она здесь пролежала? Что ей вкололи? И главное — зачем?
Перед глазами вспыхнула картина: высокий силуэт в дверном проеме, блеск металла, спокойный, лишенный эмоций голос: «Твоя аудитория хочет зрелищ». Зрелищ. Значит, это все еще шоу? Или тщательно продуманная пытка, замаскированная под шоу? Алиса вспомнила женщину в техническом коридоре, ее залитое кровью лицо, волокна плоти, свисающие изо рта. Это не могло быть постановкой. Актриса так не сыграет. В ее глазах стоял настоящий, ничем не прикрытый голод — всепоглощающий, стирающий личность.
Писк монитора участился, вторя ее сердцебиению. Алиса попыталась успокоиться. Она применяла дыхательные техники, которым учила подписчиков, но они не работали. Страх был слишком силен. Он поселился в ней на клеточном уровне, превратившись в постоянный, ноющий звук в затылке, похожий на тот самый гул, что преследовал ее в келье.
Внезапно дверь в другом конце комнаты отворилась с тихим, хорошо смазанным звуком. Алиса замерла. Вошли двое. Она узнала первого — того самого, кто сделал ей укол. Высокий мужчина в длинном сером плаще, похожем на медицинский халат, только более грубого покроя. Лицо его, теперь освещенное лампами, оказалось неожиданно обыкновенным: тонкие черты, бледная кожа, зачесанные назад светлые волосы, аккуратная короткая борода. Никаких шрамов, никакой демонической ауры. Обычный человек лет сорока, похожий на университетского профессора или врача. Но глаза — светло-серые, почти бесцветные — смотрели с абсолютным, леденящим равнодушием. Он не был зол, он не наслаждался ее страхом. Он просто выполнял свою работу, как патологоанатом за секционным столом.
Вторым был охранник — или надзиратель. Плотный, коротко стриженный мужчина в камуфляжных штанах и черной футболке, с лицом, напоминающим бульдога. В руках он держал поднос. Алиса сразу узнала этот поднос — темный металл, та же миска, тот же ломоть хлеба.
— Очнулась, — констатировал мужчина в плаще, останавливаясь у изножья ее кровати. Он говорил тихо, но голос его странным образом заполнял все пространство, отдаваясь легкой вибрацией в костях. — Отлично. Метаболизм у тебя хороший, это радует. Долго продержишься.
— Кто вы? — выдохнула Алиса, ненавидя себя за дрожь в голосе. — Что это за место? Я требую адвоката. Я подписала контракт, но это… это незаконно.
Профессор (она решила называть его так) чуть склонил голову набок, разглядывая ее с тем же самым выражением спокойного интереса, с каким энтомолог разглядывает редкого жука.
— Контракт, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Тридцать страниц, не так ли? Ты его читала? Там, в разделе семнадцать, пункт четыре дробь одиннадцать, четко прописано: «Участник соглашается на полное погружение в условия эксперимента, включая модификацию рациона, сенсорную депривацию и методы неотложной медицинской коррекции по усмотрению организаторов». Ты подписала. Ты согласилась.
— Я не соглашалась на это! — она дернула ремень. — Я не соглашалась быть прикованной к койке! Я не соглашалась есть мясо!
— Мясо? — Профессор едва заметно улыбнулся. Это была вежливая, холодная улыбка, от которой по коже побежали мурашки. — Мы называем это «белковый рацион первого уровня». И ты права, ты не соглашалась его есть. В этом и заключается суть эксперимента, Вера. Преодоление. Ты годами проповедовала, что человек способен контролировать свои инстинкты. Что дух сильнее плоти. Мы просто создали условия, в которых ты сможешь доказать это на практике. Всему миру. Трансляция, кстати, уже началась. Твои действия в техническом коридоре собрали рекордное количество просмотров.
Алиса похолодела. Трансляция. Они действительно снимают. И то, как она ползала по лазу, как кричала при виде окровавленной женщины, как, рыдая, поедала рис на пороге камеры, — все это видят зрители. Ее аудитория. Люди, которые ей верили. Ее хейтеры, которые ждали ее падения. Это хуже любого физического насилия. Это публичное уничтожение ее личности.
— Вы чудовище, — прошептала она.
— Я — куратор, — поправил он без тени раздражения. — Моя задача — обеспечить чистоту эксперимента. Твоя задача — выжить, не потеряв рассудок. Правила тебе известны. Ты должна съедать все, что подано. Ты не должна покидать келью в темное время суток. Третье правило ты уже нарушила, впрочем, как и первое. Поэтому мы были вынуждены применить корректирующую терапию.
— Терапию? — она невесело усмехнулась. — Вы накачали меня наркотиками и привязали к кровати.
— Глюкоза, витаминный комплекс и легкое седативное, чтобы ты не навредила себе во время транспортировки. Не волнуйся, это полностью веганский состав, — в его голосе послышалась издевка, едва уловимая, но оттого еще более обидная. — Ни один зверь не пострадал. Однако, Вера, должен тебя предупредить. Каждый акт неповиновения будет караться. Сегодня тебе повезло — ты получила лишь первую степень коррекции. Дальше будет строже. И еще: твое знакомство с обитателями технического этажа было незапланированным. Мы устранили проблему.
Устранили проблему. Что это значило? Женщину убили? Или просто увели? Или она была не человеком, а… частью эксперимента? Алиса хотела спросить, но слова застряли в горле. Охранник тем временем поставил поднос на прикроватную тумбочку и отошел к двери, скрестив руки на груди. Профессор кивнул на поднос.
— Тебе нужно поесть. На этот раз меню стандартное. Тушеное мясо с овощами. Хлеб. Вода. Ты должна съесть все. В этом крыле камеры наблюдения не так чувствительны, но я буду знать, если ты оставишь хоть кусочек. — Он развернулся, собираясь уходить. — Ах да, и не пытайся подружиться со своим соседом. Он неразговорчив.
Они ушли. Дверь закрылась с тем же мягким, вкрадчивым шорохом. Алиса осталась одна, если не считать неподвижного тела на соседней койке. Запах мяса пополз по комнате, заполняя собой стерильное пространство, смешиваясь с запахом антисептика, создавая тошнотворный букет. Желудок снова скрутило — она не могла понять, от голода или от отвращения.
Она снова посмотрела на соседа. Теперь, когда глаза привыкли к свету, она разглядела детали. Одеяло покрывало фигуру, но контуры были не мужскими. Худые плечи, длинная шея, прядь светлых волос, выбившаяся из-под одеяла. Женщина. И она тоже была пристегнута — Алиса заметила второй ремень, охватывающий запястье, неподвижно лежащее поверх одеяла. Ее рука была тонкой, с длинными пальцами, ногти обломаны и покрыты засохшей кровью. Та самая женщина из коридора? Нет, у той волосы были темнее и спутанные в колтун. Эта лежала спокойно, ровно дыша. Но запястье… кровь под ногтями.
Алиса сглотнула. Жажда стала невыносимой. Она посмотрела на поднос. Там была вода, прозрачная, в том же запотевшем стакане. Она могла дотянуться до него левой рукой, но та была пристегнута, а правая лежала свободно. Она попыталась сесть, насколько позволял ремень, и потянулась за стаканом. Кончики пальцев едва коснулись стекла, но этого хватило, чтобы опрокинуть его. Вода разлилась по подносу, заливая хлеб.
— Проклятье, — выдохнула Алиса, обессилено падая на подушку.
И тут соседка зашевелилась. Одеяло сползло с ее лица, и Алиса увидела девушку. Совсем юную, почти подростка, с бледным, изможденным лицом и огромными, запавшими глазами. Глаза были голубыми, но такими светлыми, что казались почти прозрачными, как у фарфоровой куклы. Она смотрела в потолок, не мигая, и губы ее беззвучно шевелились.
— Эй, — тихо позвала Алиса. — Ты меня слышишь?
Девушка медленно, словно преодолевая сопротивление воды, повернула голову. Их взгляды встретились. В глазах незнакомки не было безумия, как у той женщины в коридоре. В них была пустота. Глубокая, бездонная, как колодец, в котором не осталось ни капли живительной влаги.
— Ты новая, — сказала она. Голос был тихим, как шелест листьев. — Ты еще пахнешь свободой.
— Я Вера, — представилась Алиса, решив использовать псевдоним. — Кто ты? Как тебя зовут?
— Имя? — девушка нахмурилась, словно вспоминая что-то очень далекое. — Раньше у меня было имя. Сейчас… сейчас у меня номер. Третий номер. Или четвертый? Я забыла. Это неважно. Важно то, что ты ешь. И что ест тебя.
— Что ты имеешь в виду? — Алиса приподнялась на локте, забыв о боли в пристегнутой руке. — Что это за место? Это шоу? Где мы?
Девушка — назовем ее Номер Три — снова уставилась в потолок. Она заговорила медленно, с долгими паузами, будто каждое слово давалось ей ценой невероятных усилий.
— Ты видела сад? Нет? Его никто не видит. Только слышит. Сад гудит. Он всегда гудит. Он переваривает. Тех, кто не слушается. Тех, кто не ест. Тех, кого съели. Они становятся гулом.
Слова ее казались бредом сумасшедшей, но Алиса чувствовала, что в них есть какая-то жуткая, искаженная логика. Гул. Тот самый низкочастотный гул, что преследовал ее в келье. Она думала, это генератор. Но что, если девушка права? Что, если этот звук издает нечто живое?
— Ты говоришь о здании? — осторожно спросила она. — Оно живое?
— Живое? — Номер Три тихо рассмеялась. Смех был похож на звон разбитого стекла. — Оно голодное. Оно всегда голодное. Хозяин кормит его. Мы все — корм. Но можно стать не кормом. Можно стать… едоком. Как она.
— Кто — она?
— Та, что приходит в темноте. Та, что ходит по коридорам. Она съела свою порцию. И чужую. И еще много всего. Она уже не человек. Она — часть сада.
Алиса вспомнила женщину в техническом коридоре, ее набитый рот, дикие глаза. «Ты не съела свое. Теперь ты станешь едой». Значит, это и есть тот выбор, который им предлагают? Либо ты ешь, что дают, и постепенно теряешь себя, превращаясь в хищника, обслуживающего голод этого места, либо становишься пищей для тех, кто уже превратился?
— Как тебя зовут на самом деле? — снова спросила Алиса. Ей нужно было зацепиться за человеческое, вытащить девушку из этого бреда.
Та долго молчала. Потом по ее щеке скатилась слеза — одинокая, прозрачная капля, оставившая дорожку на грязной коже.
— Лена, — прошептала она. — Меня звали Лена. Я приехала сюда, потому что хотела выиграть деньги на операцию для мамы. Думала, будет конкурс по выживанию. Собирать грибы, разводить костер. — Она снова горько усмехнулась. — Мама, наверное, уже умерла. А я здесь… уже шесть недель. Или семь. Я перестала считать, когда съела свою первую миску.
Шесть недель. Алиса похолодела. Дело было не в голоде, не в мясе. Дело было во времени. Шесть недель в этом месте способны превратить человека в овощ, в безвольную тень, которая даже имя свое помнит с трудом. Что же станет с ней через неделю? Через две?
— Ты должна есть, Вера, — вдруг твердо сказала Лена, повернув к ней голову. В ее глазах на мгновение мелькнуло что-то осмысленное. — Не борись с ними. Не убегай. Просто ешь. Это единственный способ остаться в живых. Еда здесь… она странная. Она меняет тебя, да. Но если не есть, ты умрешь быстро и страшно. Или станешь едой для Нее.
— Для кого?
— Для Той, что ходит. Их несколько. Они были такими же, как мы. Но они приняли правила. Полностью. Теперь они охотятся. Хозяин выпускает их по ночам. Или когда кто-то нарушает правила. Вчера ты нарушила, и ее послали за тобой. Но ты убежала. Это плохо.
— Почему плохо?
— Потому что теперь она тебя запомнила. Она будет искать тебя. Она захочет закончить трапезу.
Алису передернуло. Она вспомнила топот босых ног за спиной, чавканье, хриплое дыхание. Она думала, что спаслась. Но если верить Лене, охота только началась.
В комнате воцарилась тишина. Монитор пищал реже — сердце Алисы постепенно замедлялось, входя в ритм обреченности. Она перевела взгляд на поднос. Хлеб размок от пролитой воды, но мясо по-прежнему источало дурманящий аромат. Она знала, что рано или поздно ей придется его съесть. Профессор ясно дал понять: неповиновение будет наказано. А что такое наказание? Еще одна встреча с женщиной из коридора? Или нечто худшее?
Лена снова закрыла глаза, но не спала. Ее губы продолжали беззвучно шевелиться — она то ли молилась, то ли разговаривала с кем-то невидимым. Алиса смотрела на нее и видела свое возможное будущее. Сломленный разум, цепляющийся за остатки воспоминаний о прошлой жизни. Она не могла допустить, чтобы это случилось с ней. Она Вера Виноградова. У нее два миллиона подписчиков, книга-бестселлер о здоровом образе жизни, планы на мировой лекционный тур. Она не может исчезнуть здесь, в этом проклятом бетонном лабиринте.
Но как бороться? Бежать? Лаз в ее келье наверняка уже заделали. Кричать? Никто не услышит. Или, если верить Профессору, услышат миллионы, но они лишь прильнут к экранам в предвкушении нового аттракциона. Ее протест, ее страдания — всего лишь контент. Она сама была частью этой индустрии, гналась за просмотрами, рейтингами, лайками. Она создавала образ непобедимой, осознанной, идеальной женщины. И теперь этот образ рушился, как карточный домик, на глазах у всех.
Голод снова дал о себе знать ноющей болью в животе. Алиса посмотрела на миску. На этот раз мясо выглядело иначе. Вчера это было нечто бесформенное, разваренное. Сегодня же в миске, помимо кусков мяса, плавали какие-то плотные комочки, напоминающие почки, и длинные, скользкие полосы. Сердце. Или печень. Субпродукты. Алиса знала теорию — когда-то, до веганства, она пробовала паштет. Ее замутило от одного воспоминания.
Но тело требовало калорий. Она должна была признаться себе: та тарелка риса, которую она съела вчера, уже полностью израсходована организмом на борьбу со стрессом. Мышцы ныли, голова кружилась, перед глазами время от времени плыли темные пятна. Еще немного — и она не сможет даже сидеть.
— Ешь, — раздался тихий голос с соседней койки. Лена не открывала глаз, но, казалось, чувствовала ее колебания. — Первый раз самый трудный. Потом привыкаешь. Оно даже вкусное. Специи добавляют. Чтобы перебить привкус железа.
— Я не могу, — прошептала Алиса. — Это против всего, во что я верю.
— Во что ты веришь? — Лена усмехнулась. — В карму? В чакры? В то, что мир справедлив? Здесь нет ничего этого. Здесь есть только желудок. Твой и того, кто хочет тебя съесть. Твоя вера не спасет тебя от Нее. Только сытый желудок даст тебе силы убежать, когда она снова придет.
Алиса поняла, что девушка права. Умом она понимала это, но принять сердцем не могла. Шесть лет абсолютной чистоты. Шесть лет она доказывала себе и другим, что человек может жить без смерти. Что этика выше инстинктов. И что теперь? Один день в этом аду — и она готова сдаться?
Она протянула руку к миске. Пальцы дрожали. Железная ложка показалась неподъемной. Алиса зачерпнула немного бульона и поднесла к губам. Запах ударил в ноздри, вызывая спазм в горле. Она зажмурилась и сделала глоток.
Теплая жидкость обожгла пищевод. Вкус был насыщенным, солоноватым, с какими-то пряными травами. Мозг, отключив моральные фильтры, послал сигнал: «Еда. Хорошо. Еще». Алиса судорожно вздохнула и зачерпнула кусочек мяса. Оно было мягким, волокнистым, разжевывалось легко. Она старалась не думать о том, что это. Просто белок. Просто питание. Просто топливо. Она жевала, давясь слезами, которые текли по щекам и капали в миску. Каждый глоток был предательством. Но тело ликовало.
Она съела все. Миска опустела так быстро, что она даже удивилась. Хлеб, размокший от воды, пошел туда же — она вытерла им остатки подливки. Последний кусок встал поперек горла, но она протолкнула его усилием воли. А потом откинулась на подушку, тяжело дыша, чувствуя, как по телу разливается тепло. Сытость. Желанная, грубая, животная сытость, от которой на душе было одновременно и легче, и гаже.
— Вот и все, — прошептала Лена. — Добро пожаловать в Эдем.
Алиса не ответила. Она лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к ощущениям. Никаких галлюцинаций. Никаких видений. Только тяжесть в желудке и стойкое ощущение, что она перешла невидимую черту, за которой возврата нет. Она больше не была той Верой, что с улыбкой позировала с чашкой зеленого смузи. Она стала участницей эксперимента, элементом пищевой цепи.
Время снова потеряло всякий смысл. Лампы над головой не гасли, не мигали. Монитор продолжал пищать. Лена, казалось, уснула. Алиса же провалилась в странное полузабытье, где сны мешались с реальностью. Ей чудились лица ее подписчиков — они смотрели на нее сквозь экраны, смеялись, тыкали пальцами. Потом приходил Профессор, склонялся над ней и что-то шептал. Потом женщина из коридора, но уже без крови на лице, улыбалась и протягивала ей тарелку с яблоком. Яблоко было червивым, и из него выползали белые личинки.
Очнулась она от того, что кто-то расстегивал ремень на ее запястье. Алиса дернулась и открыла глаза. Охранник с лицом бульдога молча освобождал ее от пут. За его спиной стоял Профессор, держа в руках неизменный планшет.
— Показатели в норме, — объявил он, глядя на планшет. — Усвояемость отличная. Ты готова вернуться в свою келью. Надеюсь, ты усвоила урок. Следующее нарушение правил повлечет за собой не просто визит в лазарет. Мы перейдем к следующей фазе.
— Какой фазе? — спросила Алиса, растирая затекшее запястье. Кожа под ремнем покраснела и саднила.
— Фазе активной охоты. Ты ведь не думаешь, что единственный хищник здесь — наша блудная дочь из технического коридора? У нас богатый выбор. И поверь, они гораздо проворнее и умнее, чем кажутся.
Он кивнул охраннику, и тот грубо схватил Алису за локоть, рывком поднимая с койки. Ноги затекли, и она едва не упала. Охранник удержал ее железной хваткой и потащил к выходу. Алиса обернулась на Лену. Та смотрела на нее своими пустыми глазами и чуть заметно кивнула — то ли прощаясь, то ли подтверждая, что все сказанное ею — правда.
Ее вели по коридорам. На этот раз не техническим, а чистым, освещенным, с побеленной известкой стенами. Они миновали несколько дверей, из-за которых не доносилось ни звука. Потом поднялись по лестнице и снова погрузились в тускло освещенные деревянные переходы. Алиса пыталась запоминать дорогу, но коридоры ветвились, пересекались, создавая лабиринт. Вскоре она потеряла ориентацию.
Наконец, ее остановили перед знакомой дверью — обитой металлом, без ручки. Охранник толкнул створку, и Алиса, споткнувшись, ввалилась в свою келью. Дверь захлопнулась за спиной. Она снова была в заточении.
Первым делом она бросилась к лазу. Как и ожидалось, доска была намертво приколочена к стене — на ней виднелись свежие шляпки гвоздей. Путь к бегству отрезан. Кровать стояла на прежнем месте, стол и табурет тоже. Но кое-что изменилось. На стене, над изголовьем кровати, появился экран. Небольшой, тусклый, вмонтированный в деревянную панель так, словно он был здесь всегда. Экран показывал черноту. Алиса приблизилась и увидела ряд цифр, светящихся в углу.
01:59:58.
01:59:57.
01:59:56.
Обратный отсчет. Она поняла: это до следующей трапезы. Или до наступления темноты. Или до прихода Хищницы. Она не знала, что именно, но интуиция подсказывала: когда счетчик достигнет нуля, случится нечто важное. Возможно, дверь откроется, и ей придется либо принять пищу, либо самой стать ею.
Алиса отошла к стене и сползла по ней на корытообразный матрас. Силы, полученные от съеденного мяса, давали ей физическую возможность соображать, но морально она была раздавлена. Она скормила своим принципам первый кусок. Что дальше? Она вспомнила, как учила своих подписчиков «слушать свое тело». Тело сейчас говорило одно: «Выживай любой ценой». Но оставался еще разум, оставалась личность. Где грань, за которой выживание превращается в озверение? Лена, похоже, ее уже перешла. Та, в коридоре, тоже. Они съели мясо, но оно не просто насытило их — оно что-то сломало внутри, сделало зависимыми, изменило.
А что, если это мясо не простое? Что, если в нем содержатся какие-то вещества, наркотики, психотропы? Или, возможно, оно является частью того самого «сада», о котором говорила Лена? Алиса вспомнила странный, сладковато-железистый привкус, который она списала на специи. Может быть, это была маскировка для чего-то иного?
Она поднялась и подошла к столу. На этот раз здесь было пусто. Никаких записок, никакой еды. Только керосиновая лампа и стакан с водой — видимо, наказание за непослушание закончилось, и ей снова давали воду. Алиса жадно выпила ее. Мысли метались, как птицы в клетке.
