Документальный роман

По рассказам бабушки летом, в воскресные дни, вся семья садилась в коляски и ехала на лоно природы в Сокольники. Накануне пеклись пироги, готовилась иная снедь. В лесопарке располагались на траве на захваченных из дома подстилках и пледах, ставили самовар, выпивали, закусывали. Женщины вели бесконечные разговоры и занимались детьми, мужчины раскидывали карты, играли в «петушка».

Моя бабушка, Мария Никитична, в молодости была очень красивой женщиной. Сохранилась ее портретная фотография, где в ней угадывается порода и стать. К сожалению, её родословная неизвестна, но судя по дореволюционному снимку… можно допустить её не простое происхождение.

У бабушки были шикарные волосы. Мама рассказывала, что однажды, когда бабушка ехала в коляске, из её волос выпала заколка, волосы сразу упали и, увидевшие это прохожие вскрикнули, испугавшись, что копна густых волос попадёт в колёса коляски. Я, конечно, бабушку такой уже не знал. В моей памяти она осталась маленькой доброй старушкой, иногда втихаря подбрасывавшей своему внуку рублики, которые в те времена для пацанов были существенной поддержкой. Особенно, если вспомнить, что газированная вода с сиропом стоила 4 копейки, мороженное «эскимо» – 11, а поход в кино – 20.

Кроме красоты у бабушки было еще одно большое достоинство: она, пока сохраняла хорошее зрение, прекрасно шила. У неё были заказы и, конечно, она обшивала всех нас.

Моя бабушка, Мария Никитична. Потрясающе красива!

По тем временам я всегда был хорошо одет, ходил в аккуратно пошитых ею рубашках, курточках и модных в то время шароварах с молниями. Следует напомнить, что в послевоенные годы во всех магазинах царствовал советский легпром, и ни о каких итальянских, французских и прочих импортных тряпках никто и не мечтал. Доходило до курьёзов, когда жёны советских офицеров, вернувшись из Восточной Германии, где служили их мужья, выходили в тёплые погожие дни на улицы города в комбинациях, поскольку покупая их там, считали, что это летние шёлковые платья.

Мама была типично русской женщиной. Добрая, доверчивая, с вечной надеждой на лучшее будущее. Внешне она была весьма привлекательной: невысокого роста, но с ладной фигурой, светловолосая. Когда я родился, ей было 29 лет, и я был вторым её ребёнком. Первого, и тоже сына, Володю, она родила семью годами ранее от своего первого мужа Щеглова Павла Ивановича.

Увы, по материнской линии сведений совсем немного, почти ничего, а по отцовской – не намного лучше: годы забрали предков раньше моего осознания необходимости возвращения к их памяти. Но в ходе дальнейшего повествования что-то всё же расскажу и о них.

Мой дед по отцовской линии, Заманский Дувид Шлёмович (в народе: Давид Соломонович), родом из маленького городка Шпола бывшей Черкасской области (Украина), был рабочим-металлистом. В 1911 году он решил уехать в Соединённые Штаты. В то время женщин, находившихся в положении, на корабль не допускали, поэтому дед отплыл один, а бабушка Бетя (Берта Самойловна, а по факту – Бейла Шмульевна), которая ожидала очередного ребёнка (кстати, моего отца), осталась с детьми в Киеве. В США дедушка пробыл недолго. Есть две версии. По одной он, устроившись на работу в США, вернулся за своими в Россию, однако начавшаяся война, а затем буржуазная и пролетарская революции, спутали все карты, и многочисленная семья Заманских осталась в новой, уже Советской, России. Другая версия представляется мне более правдоподобной, особенно после того, как моя супруга с дочерью во время пребывания в начале 2009 года в Нью-Йорке посетили Ellis Island. Совершенно неожиданно для меня они вернулись оттуда с глубоко тронувшим меня сюрпризом: документально подтвержденными сведениями о пребывании моего дедушки в США в декабре 1911 года. Во вручённой мне тубе лежали вместе с Certificate of Authenticity копии заполненных таблиц, в которых были сведения о моём деде. Я смотрел на эти бумаги и слёзы наворачивались на глаза. Эти документы были особенно удивительны на фоне моих безуспешных попыток примерно пятидесятилетней давности отыскать хоть какие-нибудь сведения о своём отце в архивах Минобороны СССР и городе Шпола. Что, кстати, не удивительно для страны, в которой мы живём. Впрочем, война списала многие грехи нашей безалаберности.

Итак, мой дедушка, Заманский Дувид Шлёмович, прибыл в Нью-Йорк из Бремена на пароходе «Neckar» 20 декабря 1911 года. По документам, заполненным инспектором по фамилии Morrison, ему было 44 года. Отсюда можно легко вычислить год его рождения – 1867. Morrison записал, что дедушка умел писать и читать, в Киеве у него остались жена и дети, а прибыл он к своему брату, который живёт в Бруклине. Антропологические данные также были отражены: рост – 5,4 футов, глаза серые, волосы светлые. В кармане у него было 47 дойчмарок, которые он, однако, не задекларировал. Сегодня это не ахти какая сумма, но, думаю, по тем временам достаточная для начального пребывания на чужбине. Тем более, если он действительно направлялся к своему брату в Бруклин. К сожалению, далее картина становится неясной. То ли спустя три дня его посадили обратно на корабль (возможно, за попытку скрыть имеющуюся при нём наличность), то ли он всё-таки был отпущен к брату, а потом концы сплетаются с первой версией. Мне ближе версия, что он все-таки встретился с братом. Основанием для этого служит сохранившаяся фотография, сделанная дедушкой в Нью-Йорке в Goldstein Studio, которая располагалась в доме под номером 500 на South Street. На фотографии дедушка выглядит вполне, как говорят сегодня, на уровне: длинный пиджак, белоснежная сорочка, галстук с заколкой, блестящие черные туфли.

У дедушки с бабушкой было четырнадцать братьев и сестер и семеро детей, из которых двое умерли в раннем возрасте. Остались четыре сына (Мика, Сеня, Яша и Гриша) и одна дочь (Соня). В 1941 году все сыновья ушли на фронт. Не вернулся один, младшенький – Гриша, мой отец. Дедушка, единственный из семьи, кто не захотел эвакуироваться со своими детьми и супругой, умер от голода во время немецкой оккупации Днепропетровска, хоронясь от фашистов в подвале одного из домов. Бабушка умерла в шестидесятых годах, и, к моему глубокому сожалению, раньше, чем мне удалось восстановить все связи со своими родными по отцовской линии, разорванные войной и последующими событиями. Из большой семьи Заманских мне посчастливилось узнать четверых: трёх братьев и их сестру.

Вообще на именах стоит остановиться особо. Яша и Гриша, скорее всего, были Янкель и Герш. Но поскольку они жили не в местечке, а в большом городе, да еще при ранней советской власти, они взяли себе более городские имена. Возможно, были и другие причины, например, местечковый антисемитизм, довольно характерный для Украины. Вместе с тем, Яшу все друзья детства называли Юликом. Имя Юля он придумал себе сам: Юный Ленинец Яша. Что же касается Сони, то её настоящим именем было Гита, хотя никто её так не называл. Может быть, здесь кроется причина того, что одну из своих дочерей Соня назвала Гетой (Гитой?). Моего отца Гришу в семье звали Годиком.

С моим будущим отцом мама познакомилась незадолго до войны. Григорий ради неё бросил учебу в Днепропетровском металлургическом институте, приехал в Москву и поступил в Военно-политическое училище, на базе которого впоследствии была образована Военно-политическая академия имени Ленина, а ныне Военная гуманитарная. К сожалению, счастье их было недолгим, поскольку в 1941 году началась война[2]. Все, кто знал отца, включая моего брата, рассказывали о нём только хорошее. По этим рассказам создаётся образ красивого мужчины («был похож на Маяковского») – высокого, сероглазого, наделённого к тому же недюженными музыкальными способностями. Он играл на многих инструментах, но более всего у него получалось на мандолине. Когда он входил во двор, сидевшие на скамьях пожилые люди вставали и с уважением приветствовали отца, приподняв свои картузы. Отец был очень общительным человеком и никогда не проходил мимо, не пообщавшись с ними. И только мамина просьба из окна: «Гриша, ужин стынет!» – заставляла его войти в дом.

Весной 1941 года отец, закончив училище в звании политрука, уехал в военную часть под Барановичи. Мама была в положении, на последнем месяце, поэтому поехать с ним не могла. Он должен был устроиться, получить жильё и ждать её приезда с ребёнком уже на месте. Отец получил комнату, обставил её и наполнился ожиданием. До отъезда у них были разговоры о том, каким именем назвать сына в случае моего рождения. Мама предпочитала имя Игорь, отец – Феликс. 31 мая появился на свет я. Мама послала отцу телеграмму: «У тебя родился Феликс», отец не замедлил с ответом: «Спасибо за Игоря!». Уехать к отцу мама не успела, началась война. Мой отец погиб в самом начале войны, и мне почему-то кажется, что это случилось во время тех событий, что хорошо описаны у Евгения Долматовского в его замечательной публицистической книге «Зелёная Брама». Мне страшно подумать какой была смерть моего отца. Лучше конечно, если она была бы мгновенной. Много хуже, если он попал в плен: коммунист, офицер, политработник, наконец, еврей. Мама говорила, что годы с отцом были самыми счастливыми в её жизни.

С моим братом Володей мы совершенно разные люди. Возможно от того, что у нас были разные отцы. Когда Володе исполнилось два года, мама ушла от Павла, своего первого мужа, не простив ему измены. Павел приходил к ней, просил прощения, умолял вернуться, но она не вернулась.

Мой дедушка Заманский Д.Ш.

Бабушка Бетя (Берта Самойловна) с внучкой.

Мой отец и моя мама, 1937 год. Им по 25 лет!

По воспоминаниям мамы, уже в младенческом возрасте мы с братом сильно отличались друг от друга. Появившись на свет, Володя не давал маме передышки: был беспокойным в кроватке, вечно гундосил, требовал к себе внимания. Я был полной противоположностью ему: попью материнского молочка и спать. А молоко я пил, между прочим, до 2,5 лет, да и сейчас продолжаю питать к нему (правда, теперь уже коровьему) слабость. Молока у мамы было так много, что где-то у меня был даже молочный брат. Зато потом, говорила мама, когда мы уже повзрослели, забот со мной было гораздо больше, чем с Володей. Но об этом позже.

Внешне мы с братом были не очень похожи. Если не сказать больше. Ростом примерно одинаковы, но во всём остальном… Он был плотнее меня, в то время как я очень долго оставался невероятно худым, «скелетом», предметом обожания собак. Настолько худым, что долгое время стеснялся даже раздеться где-нибудь на пляже: кости да кожа. Как я мечтал поправиться! А вот Володя наоборот: такой сухопарый мужичок. Волосы у Володи были прямые и светлее, чем у меня. Я же был обладателем настоящих кудрей, которые широкими волнами аккуратно лежали на голове. Эти кудри я выводил самым нещадным образом: после каждого мытья головы, тщательно их расчесывал и надевал на них какую-нибудь тугую шапочку. В то время мне казалось, что кудрявые волосы бывают только у девчонок. С возрастом наша с Володей внешность стала приобретать общие черты. Много позднее, когда волос на голове стало гораздо меньше, а цвет их сравнялся с январским снегом, рассматривая фотографии, сделанные на речке у него на даче под Дубной, я сказал своей жене, показывая на голову, торчащую в воде: «Смотри, какая у Володьки уже большая лысина!». На что она громко захохотала и ответила: «Так это же ты на снимке!».

Помню, что в детстве я стеснялся своих пухлых губ. У молодых губы налиты соком, они пурпурны, ярки, как сочная ягода. Мне они казались какими-то девчачьими. С возрастом губы становятся тоньше, они вытягиваются на лице в узкую полоску, часто выглядят злыми. Редко у кого из стариков лицо от этих изменений становится приятным. Как правило, доброта не сходит с интеллигентных лиц, либо с лиц людей пожилых, которые накрепко были связаны с землей, с жизнью на природе. Чем это объяснить сказать не могу, это всего лишь моё наблюдение.

Внутренний наш мир с братом тоже был очень разным. Конечно, сейчас мне трудно детализировать эту тему, но это угадывалось во всем. Володя был основательнее меня, трудолюбивее. Он относился ко всему серьёзнее, чем я, и его будущее выглядело, как, наверное, казалось не только мне, предпочтительнее. Закончив после семилетки учебу в железнодорожном техникуме, Володя уехал работать по направлению (такой был порядок тогда при окончании высших и средних учебных заведений) в небольшой городок Верховье Орловской области. То есть сразу же вступил на трудовой путь. Железнодорожный техникум – это был выбор мамы, которой было трудно одной растить двоих детей. А в этом техникуме выдавали форму и кормили обедами, что, по-видимому и было причиной маминого выбора. Спасибо за это надо сказать и брату.

Володя и я

Из Верховье Володю забрали в армию, где он служил на… бронепоезде (!), сначала в Литве, потом его передислоцировали в Крым. Так Володя из солдата был переведен в матросы. Возвращение в Москву после демобилизации было не простым. Володю не хотели прописывать к нам с мамой по причине, что он был призван в Верховье и туда же, мол, должен был и вернуться. С этой советско-бюрократической глупостью маме пришлось относительно продолжительное время бороться. Затем учеба на вечернем отделении Московского института инженеров транспорта, по прежде принятой терминологии (МИИТ).

Володя стал прекрасным специалистом в своей области, одним из создателей графитовых вставок на контакты электропоездов, что позволило отказаться от их импорта из Франции. В какой-то момент его переманили в Главный вычислительный центр Госплана СССР, где он занимался классификатором продукции стран-членов Совета экономической взаимопомощи, стал Главным специалистом Госплана. Короче: он себя сделал. Сделал упорным трудом, настойчивостью, без всяких протекций, денег и тому подобного, без чего сейчас трудно себе и представить путь неофита. Его услуги, высокий профессиональный уровень и богатый опыт были востребованы даже тогда, когда согласно возрасту он мог уже уйти на пенсию. Таким был мой старший брат.

Я же был тем, про кого говорили: «Наш пострел везде поспел». Пострела характеризовали такие черты как живость, энергичность, любопытство, стремление заглянуть в каждую щель, на каждую страницу книги, называемой «жизнь». Казалось (может быть только мне?), что я подавал надежды, большинству из которых не суждено было свершиться в силу как раз тех черт, которых у меня не было, но были в избытке у старшего брата: постоянства, трудолюбия, упорства. Как говорил один мой приятель, на пути к цели я преодолеваю длинную дорогу со многими препятствиями, которые можно было бы миновать, если бы у меня было время и желание остановиться и подумать. Но одновременно он отмечал, что этот путь я преодолеваю, хоть и со множеством шишек, но, как ни странно, примерно в те же сроки, что и другие, а иногда и раньше за счет неистребимой энергии и непостижимой скорости свершаемых мною и успешно преодолеваемых затем ошибок.

При всей несхожести с братом, начальный мой путь несколько напоминал его дорогу. После получения мною первой специальности (обозначенной в дипломе как 007, что в принципе означало «радиолокационные устройства», а не знаменитого агента Джеймса Бонда) я, немного поработав в «почтовом ящике», был призван в армию. Для тех, кто не застал эру «почтовых ящиков» объясняю, что так назывались закрытые (секретные) научные и производственные предприятия, работавшие на военные цели. Демобилизовавшись, я поступил в МГУ им. М.В.Ломоносова на экономический факультет. И далее наше сходство с братом потерялось. Что и неудивительно, поскольку я сторонник генной эволюции в большей степени, чем доминировавшая в те годы советская концепция развития человека, отдававшая предпочтение в развитии личности социальной среде. Громадное значение оной я, кстати, не отрицаю. И наши расхождения с братом во взглядах на жизнь объясняю разными отцовскими корнями.

В линии Заманских можно отметить творческое начало. Про отца я уже рассказал. Сестра отца, тётя Соня, прекрасно играла на пианино. Причём, в семье никогда не было этого музыкального инструмента, по тем временам очень дорогого. Но пианино было у соседей. И маленькая девочка Соня частенько просила у них разрешения поиграть на нём. Соседи, по всей вероятности, ей никогда не отказывали, возможно, и сами получали удовольствие от игры ребёнка, самостоятельно освоившего, и вполне прилично для самоучки, черно-белый инструмент. Мне посчастливилось однажды услышать замечательную игру тёти Сони. Профессиональные музыканты, которые слышали, как она исполняла довольно не простой для пианистов вальс Грибоедова, говорили, что играла она его (по слуху!) безошибочно.

Её братья, то есть братья моего отца, Семён и Мика, прекрасно сочиняли стихи. Делали это легко, без надрыва. Однажды, во время праздничного обеда, не помню уж по какому случаю, может быть, даже по случаю моего первого приезда в Днепропетровск, один из них произнёс тост в стихах. Другой поднялся со следующим тостом и тоже произнёс его в стихах. Первому показалось, что стихотворный тост брата был длиннее произнесённого им ранее. Самолюбие вывело его из комнаты, и минут через пятнадцать он вернулся с листом бумаги, на котором был написан, естественно в стихах, новый тост. Заслушав его, второй вышел из комнаты и через некоторое время вернулся со своим, ещё более длинным стихотворным тостом. На этом соревнование не закончилось, было с каждой стороны ещё по одной или паре поэтических итераций.

Кроме того, дядя Сеня прекрасно рисовал. Известно, что в еврейских семьях активно поощряются творческие наклонности детей, но жёны, к сожалению, не всегда поддерживают таланты или увлечения своих мужей. Где сейчас рисунки дяди Сени и сохранились ли они – не знаю, поскольку связь с его семьёй после его смерти я прекратил, не смирившись с унизительным существованием в ней моего дяди. Небольшой и очень простенький рисунок сохранился у меня: грустные берёзки с поникшими ветвями, по-видимому, как напоминание о безрадостной судьбе человека их рисовавшего. Семён был тоже военным, но строителем и, по всей вероятности, не плохим. За строительство Химкинского водоканала он получил награду от М.Калинина (лично!), возглавлявшего в то время Президиум Верховного Совета СССР. Однако в собственной семье дядя Сеня не был счастлив в силу того, что его супруга вечно была чем-то недовольна и это недовольство она сумела внушить к сожалению и их двум дочерям. Я беру на себя смелость утверждать это с твёрдой определённостью. Мне казалось, что в нашем доме он чувствовал себя гораздо лучше, чем в собственном. Он был счастлив, когда играл с моим сыном, и создавалось впечатление, что его собственные дети не одаривали его улыбкой.

Более других мною был любим ещё один брат отца, Яша. Он был одарён особо! Его дар заключался в поразительно добром отношении к людям, умении общаться с ними независимо от рангов и социального положения. Его отзывчивость, готовность помочь любому прохожему была удивительна. Он мог случайно услышать в какой-нибудь очереди о проблеме с железнодорожным билетом на Москву (он жил в Киеве) и тут же предложить свою помощь неизвестному ему человеку. Причём, абсолютно бескорыстно! По-видимому, в силу его потрясающей отзывчивости у него была масса полезных знакомых, которые отвечали ему тем же: бескорыстной помощью.

В молодости Яша был очень привлекателен. Хотя Фрида, его жена, и очень остроумная женщина, в те годы также необыкновенно привлекательная, так описывала свою первую встречу с ним:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Б.Янгфельдт. «Ставка – жизнь. Владимир Маяковский и его круг». 2009 г.

2

Заманский Григорий Давыдович, мл.политрук, МВО. Дата выбытия: 1941. Источник информации: ЦАМО. Номер фонда 33, номер описи 11458, номер дела 634. Анкета вх.номер: 041751. Приказ об исключении из списков: номер донесения 844 от 31.03.1945.