Девушка с распущенными волосами

Мать отвернулась к пруду.

— Будь осторожен, Эдвард. Иногда мужчина губит себя не тем, что делает, а тем, что слишком долго не решается назвать вещи своими именами.

Он хотел спросить, что именно она имеет в виду.

Но боялся, что ответ уже знает.

В тот день Мирабель больше не появилась.

На следующий день тоже.

На третий Эдвард пришёл к пруду раньше обычного и впервые перестал делать вид, что оказался там случайно. Он стоял у воды, не заботясь о том, кто увидит, и смотрел на мост.

Мирабель пришла после полудня.

На ней было простое белое платье без всяких украшений. Волосы заплетены в свободную косу — впервые с их знакомства. Шляпки всё равно не было. В руках она держала тот самый кружевной зонтик.

— Вы заболели? — спросил он вместо приветствия.

— Нет.

— Почему вы не приходили?

— Я приходила.

— Ложь.

— Да.

Он шагнул ближе.

— Мирабель.

— Я хотела посмотреть, как долго вы будете ждать.

— И?

Она подняла глаза.

— Долго.

В её голосе не было победы. Только усталость.

Эдвард вдруг понял, что эти два дня она, возможно, страдала не меньше него. Просто иначе. Не у воды. Не на виду. Где-то в чужом доме, среди тёткиных замечаний, писем из Италии и собственного упрямого сердца.

— Моя мать не имеет права говорить о вас так, как говорила, — сказал он.

Мирабель чуть улыбнулась.

— А как она говорила?

— Вы знаете.

— Я догадываюсь. Это разные вещи.

— Она была несправедлива.

— Нет, Эдвард. Она была англичанкой.

— Это не оправдание.

— Для неё — почти да.

Он молчал.

Мирабель подошла к перилам моста и положила ладонь на камень.

— Ваша мать боится не меня.

— А чего?

— Того, что рядом со мной вы можете захотеть быть не только сыном.

Он посмотрел на неё.

— А кем?

Она повернулась к нему, и в её карих глазах было столько света, что ему стало трудно дышать.

— Собой.

Это слово оказалось самым опасным из всех, что она когда-либо говорила.

Эдвард взял её за руку.

Не случайно. Не чтобы помочь. Не в рамках приличия, не под видом вежливости. Просто взял — на мосту, среди белого дня, где их мог увидеть кто угодно.

Мирабель не отдёрнула руку.

Её пальцы были тёплыми.

— Эдвард, — сказала она тихо.

— Я не знаю, что делаю.

— Знаете.

— Нет.

— Тогда не лгите хотя бы себе.

Он смотрел на их соединённые руки и понимал, что с этого мгновения уже не сможет притвориться, будто всё это — прогулки, разговоры, случайная симпатия, летняя слабость.

Мирабель стала его опасностью.

Его воздухом.

Его ошибкой.

Его настоящей жизнью.

Он поднёс её руку к губам и поцеловал — не перчатку, не воздух над пальцами, как положено, а тёплую кожу у основания ладони.

Мирабель закрыла глаза.

Белый зонтик упал на камни моста.

И где-то под ними вода, тёмная и неподвижная, приняла его отражение рядом с её отражением так спокойно, будто давно знала, чем всё закончится.

Мирабель услышала этот тихий звук — сухой, почти смешной, будто мир нарочно уронил что-то лёгкое в минуту, когда всё стало невыносимо серьёзным. Она открыла глаза и посмотрела сначала на зонтик, потом на Эдварда.

Он всё ещё держал её руку.

Кожа в том месте, где коснулись его губы, горела странным маленьким огнём. Не тем, от которого хочется отдёрнуться. Тем, который хочется спрятать под перчаткой и носить с собой весь день, как тайну.

— Теперь вы погублены, мистер Эшфорд, — сказала она очень тихо.

Голос её дрогнул, но улыбка осталась.

Эдвард поднял глаза.

— Из-за поцелуя руки?

— Из-за того, что сделали это не так, как положено.

Он посмотрел на её ладонь, словно только теперь понял разницу. В его мире поцелуй руки был вежливостью, знаком уважения, жестом, который ничего не обещал и потому был безопасен. Но он поцеловал её кожу не как светский человек. Он поцеловал её так, будто впервые признался в том, что молчало в нём всё лето.

— Простите, — сказал он.

Мирабель нахмурилась.

— Нет.

— Что?

— Не просите прощения за то, о чём не жалеете.

Он медленно отпустил её руку.

— Вы уверены, что я не жалею?

— Да.

— Откуда?

Мирабель наклонилась и подняла зонтик. Кружево зацепилось за шероховатый камень, и она осторожно освободила край, будто спасала живое существо.

— Потому что вы сейчас не похожи на человека, которому стыдно, — сказала она. — Вы похожи на человека, которому страшно.

Эдвард отвернулся к воде.

Она опять была права.

Ему было страшно. Не перед Мирабель, не перед самим жестом, не перед возможными сплетнями, хотя любой прохожий, увидевший их на мосту, мог бы за один день превратить лето в скандал. Ему было страшно перед тем, как легко внутри него что-то согласилось с этим падением.

Он не боролся.

Не по-настоящему.

Всю жизнь Эдвард считал себя человеком воли. Он умел отказывать себе в лишнем, скрывать чувства, соблюдать меру, выбирать долг даже тогда, когда долг был неприятен. Его уважали именно за это: за спокойствие, за надёжность, за способность никогда не становиться смешным.

Но рядом с Мирабель он всё чаще обнаруживал в себе не волю, а только привычку к послушанию.

И эта привычка слабела.

— Если я скажу, что нам не следует больше встречаться, — произнёс он, не глядя на неё, — вы посмеётесь?

— Нет.

Он повернулся.

— Нет?

— Нет. Я уйду.

Эдвард почувствовал холод.

— Так просто?

— Нет. Не просто. Но я уйду.

— Почему?

Мирабель посмотрела на него долгим, спокойным взглядом.

— Потому что я не хочу просить мужчину выбирать меня. Если он не выбирает сам, он всё равно не мой.

Эти слова вошли в него тихо, без удара, но глубоко.

Не мой.

Как будто он уже мог быть её. Как будто между ними действительно существовало что-то, что можно было назвать принадлежностью — не юридической, не семейной, не одобренной обществом, а иной, более опасной. Такой, которую не записывают в книгах родословных, но именно она потом мучает сильнее всего.